1. Всем пользователям необходимо проверить работоспособность своего электронного почтового адреса. Для этого на, указанный в вашем профиле электронный адрес, в период с 14 по 18 июня, отправлено письмо. Вам необходимо проверить свою почту, возможно папку "спам". Если там есть письмо от нас, то можете не беспокоиться, в противном случае необходимо либо изменить адрес электронной почты в настройках профиля , либо если у вас электронная почта от компании "Интерсвязь" (@is74.ru) вы им долго не пользовались и хотите им пользоваться, позвоните в СТП по телефону 247-9-555 для активации вашего адреса электронной почты.
    Скрыть объявление

Семь часов вечера- Аркадий Аверченко

Тема в разделе "Читальный зал", создана пользователем Seryck, 6 июл 2008.

  1. Seryck

    Seryck Ословед

    Репутация:
    261.703
    Seryck, 6 июл 2008
    Иногда мы, большие, взрослые люди, бородатые, усатые, суровые, с печатью важности на лице, вдруг ни с того ни с сего становимся жалкими, беспомощными, готовыми расплакаться от того, что мама уехала в гости, а нянька ушла со двора, оставив нас в одиночестве в большой полутемной комнате.

    Жалко нам себя, тоскливо до слез, и кажется нам, что мы одиноки и заброшены в этом странно молчащем мире, ограниченном четырьмя сумрачными стенами.

    Почему-то это бывает в сумерки праздничного дня, когда все домашние разбредаются в гости или на прогулку, а вы остались один и долго сидите так, без всякого дела. Забившись в темный угол комнаты и остановив пристальный взгляд на двух светло-серых четырехугольниках окон, сидите вы с застывшими, как холодная лава, мыслями — тихий, покорный и бесконечно одинокий.

    Заметьте: в это время непременно где-то этажом выше робкие женские руки трогают клавиши рояля, и вы вливаете свою застывшую грусть в эти неуверенные звуки, и эти неуверенные звуки крепко сплетаются с вашей грустью. Мелодия почти не слышна. До вас доносится только отчетливый аккомпанемент, и от этого одиночество еще больше. Оно. впрочем, от всего больше — и от того, что улица за серыми окнами дремлет, молчаливая, и от того, что улица вдруг оглашается недоступной вашему сердцу речью двух неведомых вам пешеходов, отчетливо стучащих четырьмя ногами и двумя палками по заснувшим тротуарным плитам:

    — …А что же Спирька на это сказал?

    — Вот еще, стану я считаться с мнением Спирьки, этого дурака, который…

    И снова вы застываете, одинокий, так и не узнав, что сказал Спирька и почему с мнением Спирьки не следует считаться. И никогда вы ничего больше не узнаете о Спирьке… Кто он?

    Чиновник, клубный шулер или просто веснушчатый, краснорукий гимназист выпускного класса?

    Никому до вас нет дела. Интересы пешеходов поглощены Спирькой, все домашние ушли, а любимая женщина, наверное, забыла и думать о вас.

    Сидите вы, согнувшись калачиком в углу дивана, сбоку или сверху у квартирантов робкие руки отбивают мерный, хватающий за сердце своей определенностью такт, а где-то внизу проходит еще одна пара, и оставляет в ваших мыслях она расплывающийся след, как от брошенного в мертвую воду камня:

    — Нет, этого никогда не будет, Анисим Иваныч…

    — Почему же не будет, Катенька? Очень даже обидно это от вас слышать…

    — Если бы я еще не знала, что вас…

    И прошли.

    Роман, драма, фарс проплыл мимо вас, а вы в стороне, вы никому не нужны, о вас все забыли… Жизнь идет стороной; вы почти как в могиле.

    Конечно, можно встать, встряхнуться, надеть пальто, пойти к приятелю, вытащить его и побродить по улицам, оставляя, в свою очередь, в чужих открытых окнах обрывки волнующих вас слов:

    — Ты слишком мрачно глядишь на вещи.

    — Это я-то?! Ну, знаешь ли… Ведь она его не любит, ее просто забавляет то, что…

    Конечно, можно самому превратиться в такого пешехода, вырваться из оцепенелых лап тихой печали и одиночества, но не хочется пошевелить рукой, не то что сдвинуться с места.

    И сидишь, сидишь, а сердце обливается жалостью к самому себе:

    — Забыли!.. Оставили!.. Никому нет до меня дела.




    * * *

    Я ли один переживаю это или бывает такое же настроение у банкиров, железнодорожных бухгалтеров, цирковых артистов и магазинных продавщиц, оставшихся по случаю праздничных сумерек дома?

    О чем же вам-то грустить, далекие неизвестные товарищи по временному одиночеству? Или никакой тут причины и не нужно, а все дело в сумерках, звуках рояля и голосах пешеходов под окнами?

    Вот и сегодня: сижу я в сладком оцепенении печали и жалости к самому себе, и рояль рокочет басовыми нотами у верхних квартирантов, и неизвестные мне люди за окном переговариваются о далеких мне делах и интересах…

    Все бросили меня, бедного, никому я не нужен, всеми забыт… Плакать хочется.

    Даже горничная ушла куда-то. Наверное, подумала: брошу-ка я своего барина, на что он мне — у меня есть свои интересы, а мне до барина нет никакого дела. Пусть себе сидит на диване, как сыч.

    Боже ж ты мой, как обидно!

    В передней звонок.

    О счастье! Неужели обо мне кто-нибудь вспомнил? Неужели я еще не старая кляча, всеми позабытая и оставленная?

    Незнакомая барыня в лиловой шляпке входит в мой кабинет, садится на стул, долго осматривает меня при свете зажженных мною ламп.

    — Вот вы какой! — говорит она, внимательно меня оглядывая. — Как странно: читаю вас несколько лет, а вижу в первый раз.

    Бодрое настроение возвращается ко мне (я не забыт!).

    — Читаете несколько лет, а видите в первый раз? Печально, если бы было наоборот, — усмехаюсь я.

    — Вы и в жизни такой же веселый, как в ваших рассказах?

    — А разве мои рассказы веселые?

    — Помилуйте! Иногда, читая их, просто как сумасшедшая смеешься.

    — Вот не думал. Когда я пишу свои рассказы, я не подозреваю, что они могут рассмешить.

    — Еще как! Вы знаете, почему я пришла к вам? Я пришла поблагодарить вас за хорошие минуты, которые вы доставили мне своими рассказами. Ах, вы так чудно, так чудно пишете…

    Почему-то делается жаль уплывших сумерек, гулких шагов и голосов неведомых пешеходов, и рояля, который тоже притих, будто сообразив, что он уже не в тоне сумерек и голосов за окном.

    — Некоторые ваши рассказы я прямо наизусть знаю…

    — Вы, право, избалуете меня… Ну, какой же рассказ запомнился вам?

    — Я как-то не запоминаю заглавий. Одним словом, о чиновнике, который хотел учиться кататься на лошади, а потом упал с нее, и его родственники смеялись над ним, и невеста тоже… отказалась выйти за него замуж.

    — Позвольте, сударыня… Да у меня нет такого рассказа.

    — Быть не может!

    — Уверяю вас.

    — Значит, я что-нибудь спутала. Ах, я, знаете, такая рассеянная! Совсем как та старушка в вашем рассказе, которая забыла надеть юбку да так и пошла по улице без юбки. Я страшно смеялась, когда читала этот рассказ.

    — Сударыня! У меня и такого рассказа нет!

    — Вы меня просто удивляете! Какие же у вас рассказы есть, если того нет, этого нет!.. Ну, есть у вас такой рассказ, как еврейка выколола в шутку сыну глаз, а потом повезла его к зубному доктору?

    — Вроде этого: она не выколола сыну глаз, а просто у него заболел глаз; бедная мать в суматохе схватила не того ребенка, завернула его в платок и повезла на последние деньги в другой город к доктору, у которого эта роковая для матери ошибка и обнаружилась.

    — Ну да, что-то вроде этого. Мы с сестрой так смеялись…

    — Простите, но этот рассказ не смешной; это очень печальная история.

    — Да? А мы с сестрой смеялись…

    — Напрасно.

    Мы молчим.

    — Я вам сейчас не помешала?

    — Нет.

    — Вам, наверное, надоели всякие поклонницы!..

    — Нет, что вы! Ничего.

    — И вы на меня не смотрите, как на сумасшедшую?..

    — Почему же?..

    — Вам нравится моя наружность?

    — Хорошая наружность.

    — Нет, серьезно! Или вы просто из вежливости говорите?

    — Зачем же из вежливости?

    — Ну вот, вы писатель… Скажите: можно было бы мною серьезно увлечься?

    — Отчего же.

    — А вдруг вы всем женщинам говорите одно и то же?

    — Зачем же всем.

    — Я вас видела недавно в театре, и вы мне безумно понравились. Я тогда же решила с вами познакомиться.

    — Спасибо.

    — В вас есть что-то притягательное. Садитесь сюда.

    — Сейчас. В каком театре вы меня видели?

    — Это не важно. Вы, наверное, очень избалованы женщинами?

    — Нет.

    — Вы меня не прогоните, если я еще раз приду? С вами так хорошо… вы какой-то… особенный.

    — Да, на это меня взять, — уныло соглашаюсь я.

    — Я знакома еще и с другими писателями… С Белясовым.

    — Не знаю Белясова.

    — Серьезно? Странно. А он вас знает. Он вам страшно завидует. Говорил даже, что вы все ваши рассказы берете из какого-то английского журнала, но я не верю. Врет, я думаю.

    — Белясов-то? Конечно, врет.

    — Ну, вот видите. Просто завидует. А я вас люблю. Вас можно любить?

    — Можно.

    — Спасибо. Вы такой чуткий. Я пойду… Ах, как не хочется от вас уходить. Век бы сидела…


    * * *

    Ушла.

    И сказал я сам себе: будь же счастлив, не тоскуй. Ты не одинок. Сейчас ты вкусил славу, любовь женщин и зависть коллег. Тобой зачитываются, в тебя влюбляются, тебе завидуют. Будь же счастлив!! Ну? Чего же ты стонешь?

    Я погасил огни, упал ничком на диван, закусил зубами угол подушки, и одиночество, — уже грозное и суровое, как рыхлая могильная земля, осыпаясь, покрывает гроб, — осыпалось и покрыло меня.

    Сумерки сгустились в ночь, рояль глухо забарабанил сухими аккордами, а с улицы донеслись два голоса:

    — Эх, напьюсь же я нынче!

    — С чего это такое?

    — Манька опять к своему слесарю побежала.

    Прошли. Тишина. Вечер. Рояль.

    Опасно, если в такой вечер близко бритва лежит.

    Зарезаться можно.


    http://ru.wikisource.org/wiki/Семь_часов_вечера_(Аверченко)
     
    #1
  2. X_Man

    X_Man .:СоЗнаниe:.

    Репутация:
    6.223.147
    X_Man, 7 июл 2008
    Аверченко рулит по-любому. Книгу имею цельную (её зачитал до дыр):
    Второй (наверное из-за времени) любимый "жизненный юморист" после М.Зощенко.
     
    #2
Загрузка...