Черновичок - наработки

Фанатик, альтернативная версия

___Итак, мы взлетели. Вообще я не люблю полеты. Не человеческое это дело - летать. Ещё в "Вавилонской башне" написано, что Бог не хочет, что бы человек знал его промысел. К тому же изначально способность летать дана ангелам... Да и бесам тоже. С другой стороны птицы тоже могут летать, но они лишь неразумные твари. С другой стороны, человеку дано знание, благодаря которому он смог взлететь в воздух, а знание - это благо. Наконец, порешив что раз Архиепископ разрешил нам летать значит и Он не против, я посмотрел в окно. Мы летели довольно высоко, очевидно что бы не попасться наземным демонам. Каждый фанатик занимался каким-то делом, кто наполнял плазмой специальные контейнеры, которые служили зарядами для винтовое и пистолетов, кто-то смотрел в окно, кто-то молился, кто-то просто спал. Наконец я встал на колени и решил помолиться, но меня прервали. Один из фанатиков закричал.
-Летающие демоны! К оружию, братья!
Я быстро схватил винтовку и подбежал к окну. Рядом окном отворились специальные отверстия, для того что бы стрелять с опоры. Я приготовил винтовку и стал целиться. Вскоре и я заметил демонов. Это были довольно уродливые, клыкастые, покрытые желтой шерстью твари, их глаза горели фиолетовым светом. Шерсть не полностью покрывала этих демонов, в тех местах где её не было кожа была смазана тошнотворной, зеленой слизью. Размером эти чудища были ненамного меньше нашего вертолета, их передние лапы превратились в крылья, а крылья заканчивались чем-то вроде небольших когтей. На задних лапах чудищ были массивные когти, покрытые той же слизью. Чудища плевались в наш вертолет сгустками слизи, которая действовала как кислота, пилот уворачивался от этих сгустков. но демонов было довольно много. Я стал стрелять, поняв что теряю время. Я попал в голову одного из чудищ, это не убило его, просто оглушило на некоторое время и выбило из игры, я выстрелил ещё в нескольких, с поддержкой других фанатиков нам удалось расстрелять одну тварь. но их налетало все больше. Залп, залп, залп... Плазма уничтожала плоть чудовищ, нужно было примерно 5 выстрелов из винтовки что бы уничтожить одно чудовище, и то при удачном попадании, а здесь их было куда больше. Я выстрелил в крыло одно из чудовищ, мембрана крыла порвалась но чудище не обратило на это внимание, оно подлетело ближе к вертолету и схватилось когтями за дно. Мы стали падать. Эта тварь тянула нас вниз, скоро она просто порвет вертолет на части, целиться стало трудно, скоро все крылатые демоны налетят на нас и порвут. Один из фанатиков встал и спрятал винтовку за плечо, он нажал кнопку на броне, из перчаток выдвинулось что-то вроде мечей. Длинные лезвия, украшенные рунами или ещё какой-то письменностью. Мечи были явно сделаны из серебра.
-Прощайте, ребята. Даже не думайте после этого сдаться. Я пошел... Прощайте.
Он открыл дверь и спрыгнул вниз. Я посмотрел на него. Это было невероятно. Выпрыгнув, он на лету воткнул клинок в голову твари, затем стал забираться по ней. Демон закричал и взлетел в воздух, оторвавшись от корабля. Поочередно втыкая в тело демона клинки фанатик забирался по его голове, он наконец добрался до его рта и залез внутрь. Вскоре из глотки демона вышел один из его клинков, затем второй и... Он просто порвал твари глотку! Я глядел за этим, одновременно перезаряжая свою пушку. Фанатик перепрыгнул на другую тварь, и проделал тоже самое! Но затем ему не повезло... Одно из чудищ воткнуло в него коготь, на лету. Броня не выдержала, брызнула кровь.
-Прощай, брат.
Мы несколько раз выстрелили в чудовище, убившее фанатика. Даже когда оно погибло, мы продолжили стрелять, пока от этой твари не осталось ни единого куска, пока не осталось ничего от её проклятой плоти. Мы отстреливались ещё около пяти минут, последнюю тварь разнесло на куски. Больше демонов видно не было, мы победили.
___Мы помянули погибшего в бою соратника. Я узнал что его звали Алексей. Помолившись за спасение его души мы все принялись за дело и начали наполнять плазмой пустые контейнеры. Один из фанатиков был дежурным, он следил в биноклю за окрестностями. Наконец я перезарядил все контейнеры и решил немного отдохнуть, как вдруг услышал его голос.
-Срань Господня, что это?!
Я подошел к окну и... Да, это явно отличалось от крылатого демона. Это было гигантское чудовище с несколькими головами. Одна голова крепилась к шее, это наверное была "главная голова", она была вооружена гигантским, костяным клювом её глаза горели вселяющим ужасом красным светом. Вторая голова крепилась к груди чудовища, и была уменьшенной копией "главной головы". Третья и четвертая находились на плечах монстра, они были похожи на присоски миног. Пятая голова была между задних лап чудовища и была похожа на... эм... детородный орган с клыками. Вообще чудовище было похоже на гигантского птеродактиля. Один из фанатиков что-то тихо говорил. Я прислушался.
-Я уже один раз видел такое... Демоническое воплощение одного из смертных грехов. Грех Чревоугодия.
-Что с вами, люди?! Это лишь первое испытание на нашем пути, и неужели вы, Его слуги готовы просто так взять и сдаться? Не так страшен черт, как его малюют! Вперед, во имя живых!!!
Я вскинул винтовку и стал расстреливать глаз Чревоугодия. И другие фанатики тоже взялись за оружие, вертолет стал ловко облетать его, так что бы мы не попадали под атаку, мы перешли на "плечевые" головы и расстреляли их из наших винтовок сгустками плазмы, вскоре одна из голов взорвалась, обрызгав чревоугодие и наш вертолет слизью. Демон взбесился и стал атаковать активнее. Когда мы расстреляли вторую "плечевую" голову, Чревоугодие атаковал своим длинным, похожим на хлыст хвостом и сбил пропеллер нашего вертолета. Мы стали падать вниз, Чревоугодие атаковал своим огненным дыханием, и когда мы уже приготовились к смерти... Нас что-то защитило. Это был человек... Или не человек, в черном плаще, вооруженный косой. Он сделал движение своей рукой и вертолет восстановился. Затем у него в руках появилась коса. Обычный, сельскохозяйственный инструмент превратился в грозное оружие. Он отрубил голову Чревоугодия, находящуюся между его ног и остальное предоставил нам. Чревоугодие скукожился, и стал размером чуть меньше нашего вертолета. Мы сделали пару залпов и сбили его с крыльев, затем ещё залп и его голова превратилась в зеленое месиво. С радостным кличем мы продолжили полет к цели. Наш загадочный Спаситель исчез. Интересно, кто же это был?
___Пропеллер едва держался, мы вынужденны были сесть на землю. Горы уже виднелись на горизонте, но идти туда далеко. Я увидел что фанатики стали что-то выгружать из вертолета, и подошел к ним что бы спросить.
-Это мотоциклы, они помогут нам добраться до места.
На каждый мотоцикл село по нескольку фанатиков. Один сидел за рулем и вел, второй сидел сзади и следил за системой: регулировл скорость, включал оборонительную систему, вел огонь с помощью встроенных пушек. Третий сидел в "люльке" и стрелял из винтовки по врагам. Причем я сидел именно в люльке. Джейсон вел мотоцикл, а Санни следил за системой. Таким образом мы ехали к Кордильерам, но на пути мы встретили препятствие. Двуглавый дракон, одна его голова была белая, а другая огненно-красная. Он повернулся к нам, Санни выпустил несколько ракет в дракона, но это не слишком помогало. Я стал стрелять из винтовки. Дракон выпустил в нас струю пламени и струю... Синего пламени, мы увернулись, струя синего пламени лизнула земли и заморозила её. Залп ракет и выстрелов из плазменной винтовки взорвал одну из голов дракона, и... Тот просто упал на землю, мертвый, со временем превращаясь в зеленую жидкость. Фанатики продолжили движение. Перемахнув через пропасть (спасибо Санни за то что вовремя включил ускоритель) мы оказались по ту сторону, прямо перед горами.
-Все, вылезаем. Дальше будем играть в скалолазов.
___Используя специальные, вытащенные из мотоцикла... устройства, мы начали подниматься вверх. Это не было похоже на обычный набор скалолаза, да и я всего-лишь болтался на веревке, а меня поднимали вверх. И вдруг к нам подлетел... Черт возьми, это летающий демон!!! Я достал винтовку из-за спины, но промахнулся. лететь так было сложно. Джейсон передал Санни веревку, на которой я висел и... какой-то пакет. Санни прицепил её к броне. А Джейсон, выдвинув мечи из перчаток, прыгнул на летающего демона. Их битва была долгой, но вскоре демон погиб, и упал вниз, разбившись о скалы... Наверное Джейсона постигла та же судьба. Санни решил заговорить со мной.
-Мы все готовы погибнуть ради общего дела, и того же ожидаем от тебя. Я понимаю что это не твой мир, но... Ты не покинешь нас, правда?
Я подумал секунду, хотя чего тут было думать.
-Нет, я пойду до конца, клянусь.
___Наконец мы доползли до вершины. Странно, но по пути ни один демон нам не встретился. Пещеры тянулись и тянулись, я услышал какой-то звук и достав пистолет выстрелил наугад. Всего-лишь ползучая тварь. Самые слабые из демонов. Ещё несколько выстрелов и она погибла. Санни подошел ко мне и протянул пакет.
-Это святые гранаты, самое эффективное оружие против нечисти. Их очень трудно изготовить и нельзя использовать в воздушном бою, потому что произойдет эффект подобный ядерному взрыву. Используй их только в крайнем случае. Джейсон просил передать их тебе, перед смертью.
Я открыл пакет, там лежали две "гранаты" внешне они напоминали два шара, соединенных цепью. Я положил их в один из отделов брони, это мне ещё пригодится. Мы долго шли, периодически отстреливаясь от "ползучих гадов". Но больше ничего удивительного не было. Мы долго крались по пещерам. В итоге оказались у заветных врат Ада. Вот здесь была целя толпа демонов. Самые разные, от ползучих гадов и вывернутых наизнанку людей, до гигантских двуглавых демонов-драконов. Я услышал шепот одного фанатика.
-Приготовить гранаты.
Все достали эти самые святые гранаты и стали раскручивать цепь. Я делал тоже самое.
-Раз, два, три... Во имя Живых!
И мы все бросили гранаты. Демоны всполошились, но было поздно. Оружие действительно мощное. Проклятая плоть разлеталась в клочья. За несколько секунд все демоны передохли, фанатик приказал мне бежать к силовому полю. Оно слабо виднелось около врат. Я побежал, из трещин быстро выползали новые демоны, но вторая волна гранат опять уничтожила их, пока не выползло достаточно новых я добежал до силового поля. Уже знакомая мне фигура в черном плаще сделала брешь в нем своей косой. Я забежал в брешь и оказался по ту сторону. Достав гранату я бросил её в Адские врата и...
___Ничего не произошло. Демоны по ту сторону поля продолжали лезть. Фанатики отстреливались, но было ясно что долго они не продержатся. Вдохнув воздух я побежал к вратам и сделал прыжок в неизвестность...
___Передо мной стояли три сущности. Одна держала в руках вилы, обладала хвостом, обгорелой кожей и массивными бараньими рогами. Вторая была мне уже знакома. Сущность в черном балахоне, с капюшоном закрывающим лицо держала в руках косу. Третья сущность была похожа на бородатого человека, в белой одежде, но глаза этой сущности горели белым светом. Все три сущности заговорили в один голос.
-Ты Мессия, ты выбран своим народом для свершения Суда. Говори нам, кто из нас ближе всех к тебе и выбери Судьбу человечества.
Я догадался, что первая сущность это Сатана, вторая... Не знаю, наверное Жнец или ещё кто-то, а третья - Бог. Выбор был очевиден, меня тянуло выбрать Бога, тому кому я поклонялся всю жизнь, но... В моей голове зародились сомнения. Я забыл все что мне внушали с детства, все молитвы, текст Библии стерся из моей головы. Три сущности сказали одновременно.
-Ты должен сделать свой выбор.
И я стал рассуждать логически. Дьявол и Бог... Ведь оба они начали это, а помог мне лишь... Он. Я взглянул на вторую сущность.
-Прости Отец раба своего, но я хочу сделать правильный выбор. Я подошел к Жнецу и стянул с него капюшон. И там оказался... Я сам... Так вот оно, странное совпадение. Три сущности вновь заговорили.
-Лишь человек способен спасти человечество. Не Бог и не Дьявол, а лишь он сам. В пустоте нет разницы между отсутствием Тьмы и отсутствием Света.
___Моя голова закружилась, стало плохо. Все расплывалось в глазах, наконец я увидел дверь и шел к ней. Прошедшие события один за другим плыли перед глазами, в голове слышался голос.
-Ты спас человечество от гибели. Спаси и свою душу от слепой веры в некоего Спасителя. Помни, лишь человек хозяин своей судьбы.
Лишь человек... Лишь человек... Я подошел к двери, повернул ручку, провалился в пустоту. Броня исчезла, оружие тоже. Я снова оказался в той самой комнате с дверями. Пройдя несколько шагов я упал и потерял сознание.
 

Zara

Ословед
в игру пойдет

А краснел он страшно. Как-то сразу, весь, от шеи, которая начиналась где-то в рубашке, и до корней волос - весь заливался
багровым цветом, и глаза становились влажными. Вот уж хуже этого ничего придумать было нельзя - и так стыдно, а еще кажется,
будто плачет. И эти позорные слезы стали чем-то вроде постоянно преследующего страха, как у параноиков, как у маленьких детей,
у которых под кроватью живет Бабай, вылезающий и гуляющий по страшным снам. И главное уже было - не то что бы сделать невозмутимый вид, или дать отпор, или не обращать внимания - а хотя бы не показывать эти слезы.
Дед, когда он еще был нормальным, всегда учил его прощать обиды. И не для показухи, а так, честно, с самим собой хорошенько договорившись.
"Это не им надо, это тебе надо", говорил дед, он считал, что "непрощение" кого-то - вроде большого булыжника, который приходится все время таскать за собой, и чем дольше не прощаешь, тем тяжелее становится булыжник. "Так что ради себя самого, будь добр, прощай - всех, всегда", говорил ему дед, а он слушал, кивал, и так до конца не понял - этот булыжник все равно что камень за пазухой, или это разные вещи?
А как тут простишь? Когда при всех, когда вот так... и стыдно, стыдно. И повторяешь, как дурак:
-Я не брал... - а больше ничего сказать в свою защиту не можешь. Про себя можно многое подумать - и то, что обвинять в воровстве надо, только с очень вескими доказательствами, и что краснеют не только виновные, и что не за чем ему чужие деньги, даже если своих нет - что он, маленький, что, в детстве, что ли, не учили? И еще - вот глупость, красть деньги у девочки, которая нравится. Все это так, конечно, так - а вслух остается только сказать:
-Я не брал...
-Да что ты заладил: "не брал, не брал". А кто же еще? Скажи честно, не будь трусом.
А как тут не быть трусом, когда на тебя смотрят, когда на тебя все смотрят, и никто не встанет, не скажет: "Да не брал он, я-то его знаю!". А главное - она тоже смотрит, губы - плотно сжаты, брови нахмурены, и ей тоже противно, противно, как и ему, но смотреть на нее страшно, сейчас - очень страшно, так что он краснеет и смотрит в пол, а учительница вздыхает и сжимает его плечо своей стальной лапищей:
-Ну, что ты молчишь? Честно все скажешь - никто тебя наказывать не станет.
-Я не брал...
И, главное, потом, когда все уже уйдут, и когда учитель, устало упав лицом в стол, скажет: "иди уже!", потом, когда все это закончится, а это ведь закончится, закончится, закончится... когда никто не будет смотреть, и уже стемнеет, и начнет дождик накрапывать, потом-то можно будет убежать за угол школы, встать там, навалившись на стену, и наконец-то выпустить их, слезы, которые жгут веки изнутри, от которых все лицо немеет, и можно даже притвориться, что этого не случилось, и вытащить эти дурацкие деньги из карманов и кинуть их в грязь, грязные, грязные деньги.

-Не подходи! Не подходи!!!
Мужчина кричит не хуже девчонки. Он, который казался таким сильным и уверенным, размахивая тут своим железным прутом, заслоняя девчонку - он лежит на земле, вцепившись в нее ногтями, выворачивая пальцы, раззинув рот, в который уже наливается этот дождь, вечный городской дождь, он лежит, уже почти мертвый. Девчонка визжит, пытается уползти, царапает толстую, резиновую серую кожу ногтями, как будто эти маленькие острые уколы боли могут его остановить от чего-либо. Он убил всех, почти всех, толстый мужик пойдет на корм, его прут прошел тело насквозь, застряв в земле, так что это уже шашлык какой-то получается. А девчонка визжит так, что уши закладывает, и он сворачивает ей шею, а потом начинает грызть ее волосы, длинные, спутанные,
запачканные грязью и слякотью волосы, проталкивая их себе в глотку.
-Бабай, ну ты что! - Мелкое, уродливое существо - словно сам он лучше - торопливо роется в одежде мертвых. - Надо убить только, а есть потом будешь. Оставь остальным что-нибудь.
Конечно, можно понять, почему она закричала: "Чудовище". Ему давно уже не десять, он постарел, и Город не пощадил его - кожа мутировала под вечным газом, накрывающим город, да, она стала толстой, как корка грепфрута, и тянется, как резина - зато ее не прострелить. Он стал выше, шире, его руки гнутся во все
стороны, его голова поворачивается на 360 градусов, а старые, человеческие зубы выпали, и взамен их он сам соорудил себе челюсть - из обломков пилы.
А может, ее испугали глаза? Глаза, это кривое зеркало души. Они теперь черные, черные, как его душа, только зрачок белый, блестящий, выдает его в темноте.
Ему пришлось стать черным. Ему пришлось стать сильным. Выносливым. Чтобы выжить в Городе. Чтобы его не убили. Чтобы всегда была еда, чтобы можно было ничего не бояться. Почти ничего.
Она кричала ему:
-Чудовище! Чудовище! Мама-а...
И этот мужчина, так по-свойски обхвативший ее за талию, спрятавший за собой - как будто он не чудовище, как будто он хорош только потому, что выглядит по-человечески.
Может, ему и пришлось измениться, но это - просто внешность, внешность. Внутри-то он человек, естественно - каким попал, таким и остался. Город - он ведь меняет тело, только тело, только...
И даже тело - не до конца. Когда они увидели его, выходящего из пещер, когда они кричали, сбегая, когда мужчина начал размахивать прутом, и когда они царапали землю, пытаясь уползти подальше от его челюсти, от его толстенных пальцев, от его хватки - они кричали, вырывались... тогда он, как раньше, как когда-то раньше, снова - так стыдно, стыдно...
-Ну, Баба-ай... ну, сколько можно копаться. Оторви ей башку, и забери с собой, если тебе так нравится. Бабай, ты что, плачешь?!
 

Zara

Ословед
До сеанса оставалось несколько минут. Мутным светом мелькал справа экран мобильного – и тоскливо подумалось, что остаток фильма придется слушать громкий отчетливый шепот справа над ухом – «Я не могу говорить, я в кино! В кино, говорю! Да, комедия какая-то… а что ты хотел? Когда? Нет, правда?..» Я вдруг отчетливо решила – если что-то подобное будет, встану и выйду, и не буду даже разбираться с болтуном – не хочу становиться одной из противных теток в кинотеатрах, которые поднимают костлявый палец к губам и издают неистовое «Шшшшшшшшшшшшшшш!!!» Я опять взглянула на часы, по старой привычке, но в зале был слишком тусклый свет, и стрелку разглядеть не удалось.
-Мам, когда начнется? – Сидящий впереди мальчишка с лохматой гривой выкрашенных волос ерзал в кресле впереди. Женщина рядом с ним наклонилась и начала что-то ему объяснять, и голос ее сливался в монотонное жужжание, как у мухи. Я уперлась затылком в спинку кресла и закрыла глаза. Действительно, когда уже.

Идти в кино не хотелось, но пришлось. Я уже всем похвастался своим «свиданием», если бы не пошел, меня бы просто не поняли. Я сам себя не понимал. Вроде – симпатичная, ноги длиннющие, как у модели, веселая. Но меня все, ну все прям в ней раздражало! Меня трясло аж всего, когда она накидывалась в школьном коридоре – глаза какие-то у нее шальные, ненормальные, как у сумасшедшей козы. Когда вот так сидим, в темноте, и она не лупится на меня своими козлиными глазами, вроде ничё, вроде нормально. И профиль у нее красивый. Как там говорят – греческий? Или орлиный? Или какой там профиль красивым считается?
На самом деле, я бы с большим удовольствием соврал чё-нибудь. Типа заболел, или уроки делать надо. Но я уже всем похвастался, что она ко мне клеится, в друзья добавила, сообщениями закидывает! И что у нас сегодня свидание! И еще что она потом сказала, мы к ней пойдем.
Я бы мог сейчас банкой заняться. Разобрать, пропылесосить, все как надо. Или там в футбол по локалке. Да кучу всего! Но не поймут. Скажут, дибил какой-то.
-Нам бы лучше на другой какой-нибудь фильм. – Она наклонилась и переплела свои пальцы с моими. Я отвернулся, пытаясь не смотреть ей в глаза, а она почему-то засмеялась. – Да я уже этот фильм смотрела! Ну ничего. Главное, что с тобой! Скажи, а я тебе очень нравлюсь?
-Очень. – Уныло сказал я, сердито уставившись в экран. Когда свет полностью погасят, легче будет. Главное – ей в глаза не смотреть.

Глупая идея была тащить его сюда. Он уже у меня не маленький. Раньше, когда ему было шесть лет, мы вот так же зашли в кинотеатр. Это было в моем родном городе, посреди лета. Жарко было, а в зале – темнота и прохлада. Мы хорошо тогда сходили. Никого не было, не то что сейчас – полный зал. Все тогда было иначе, все по-другому было. Крутили мультики, Том и Джерри, потом про гномов этих синих – у него дома гном такой был, все время по углам разным валялся. А сейчас шли мимо кинотеатра, я вдруг вспомнила, позвала его, не подумала, что все будет так… так по-другому, что даже больно.
Нет, это я все – глупая, старая. Как будто если бы его заморозить можно было, чтобы никогда не менялся, кому-то от этого лучше было бы. Это нормально – мальчик растет, меняется, я ему уже больше не нужна. Это мы, мамашки-наседки, все никак сыновей от юбок не отцепим.
-А ты билеты сохранил? – Говорю ему, чтобы что-то сказать, ну хоть как-то поговорить с ним. Когда я его попросила со мной погулять, он посмотрел, как на сумасшедшую. Мы уже тыщу лет никуда вместе… он со своими мальчишками, а я дома да дома. Он у меня красивый растет, а волосы – ну пусть их, пусть красит, сегодня синие, завтра фиолетовые, мода у них такая. Он у меня мальчик красивый.
-Зачем тебе билеты? – Говорит. Ногой одной дергает все время зачем-то, трясет так, мелко, что кресло дрожит. От куртки пахнет сигаретами. Курит, наверное. Курит, конечно…
-Вдруг контроль войдет?
-Ма-ам. – Опять смотрит, как на дуру. Я правда с ним как-то веду себя глупо, потому что страшно это – когда с сыном поговорить не о чем. – Какой контроль, ты о чем вообще? Это же не трамвай. – Вздыхает, смотрит на экран. – Мам, когда уже начнется? Мне сегодня еще со своими встречаться…
Зря мы сюда пришли, зря.

-Слушай, может пойдем? Меня тошнит.
-Тебя всегда тошнит.
Мне плохо, у меня в голове все гудит, а сердце противно так сжимается-разжимается. Вот умру сейчас, и пусть потом раскаивается.
-Зачем мы вообще сюда пришли?
Он вздыхает, смотрит терпеливо:
-Ты сказала: хочу в кино. Сказала?
-Сказала. Паш, ну что ты хочешь? Что ты хочешь от меня? Могу я передумать?
-Нет. Когда мы билеты уже купили – нет, не можешь.
Отворачиваюсь, чтобы не зареветь. Может, он и прав. Меня всегда тошнит. На моем сроке это нормально. И реву я каждый день. Он уже привык. Раньше кидался: «что с тобой? Болит?», а теперь даже внимания не обращает. Но сердце, сердце-то! Так раньше не сжималось! Я чувствую, что-то плохое будет. Что-то плохое, и если мы не уйдем отсюда, я умру. Я точно умру. Это не каприз, это не крыша поехала, это не беременность даже! Это я точно знаю! Но как ему объяснить, как?
-Смотри лучше, начинается. – Тыкает меня в бок, показывает на экран.
Все, не могу. Вскакиваю и продираюсь к выходу – через чужие колени, наступая на ноги в сапогах, выставленные в проход.
-Ты куда? – Орет, вскакивает за мной, извиняется за меня перед кем-то. А мне плевать, что дома будет. Только уйти отсюда…
В этот момент и отключают свет.

Мобильник отключился. Там батарейка садилась, наверное. Хотя странно, даже не пищал. Все равно свет уже погас, я уставился на экран, про себя прокручивая все слова, которые не сказал. Убить время, полтора часа до презентации, какая разница где – в кафе, в кино? Подвернулся сеанс, пошел. А по телефону то что не договорил, жалко. Брат звонил, межгород.
Свет погас, и как-то странно похолодало. Кондиционер у них сломался там, что ли. Экран засветился серым, покрылся помехами, из колонок понеслось щелканье и шум, как будто нам не кино поставили, а испорченную пленку года эдак…
Потом что-то случилось. Фиг знает, как-то больно стало.

Страх – это не то слово. Все шумели. Что происходило, я не могла понять. Мелкая девчонка справа издавала какие-то странные звуки, как будто у нее горло сломалось. Нас вжало в кресло, гудение из колонок нарастало, я почувствовала, как что-то давит – на кожу, глаза заболели и полезли из орбит, я зажмурилась, но свет от экрана проходил сквозь веки. Кресла затряслись, я вцепилась в поручни, но давление итак было слишком сильным, меня всю расплющило в кресле. И самое плохое – не дышалось. Воздуха не было. Из десен пошла кровь, я не видела, но чувствовала. Было очень больно.

На экране – то ли трещины, то ли помехи. Я такого кино никогда не видела. На комедию это слабо походило. На секунду показалось, что я под гипнозом – мозг выключился, взгляд не мог «отцепиться» от экрана, хотя чем дальше я смотрела, тем хуже становилось. Потом гул в колонках стал просто невыносимым, и, достигнув той точки, когда звук начинает приносить боль, стих. Кресло, которое ходило подо мной ходуном, успокоилось. Все переводили дыхание, оглядывались, спрашивая друг у друга, что произошло. Никто не мог сказать, что же это было. Но длилось все не больше двух минут. Страшных, непонятных двух минут.
Свет мигнул и зажегся.

Мы поднялись, схватившись за руки. Пиво как-то моментально выветрилось, веселое настроение – тоже. Мы переглянулись, пожали плечами.
-А нам деньги вернут? – Спросил он. Помню, когда мы с ним попали в аварию – на микро-автобусе, в жуткую такую аварию, со скрипом тормозов, визгом, битыми стеклами, и чудом все пассажиры остались живы, поднялись с пола, оглядываясь, с искаженными от страха лицами, этот мелкий придурок сунулся к водителю: «А мы только на этой остановке сели! Мы же дальше не поедем, да? Деньги верните, пожалуйста!» Получил он тогда, конечно. Все – в крови, в осколках, а этот о деньгах беспокоится. Я ему объяснил потом, что он дурак. А теперь – туда же.
Мы прошли к дверям, толкнули – но они не поддались.
-Але! – Крикнул он своим басиной. – ДВЕРЬ ОТКРОЙТЕ, №@*&$*Q!
Смешно, но это сработало. Дверь плавно и бесшумно распахнулась.
А за ней было что-то странное. Что-то вроде улицы, обычной улицы. Только это был не наш город.
Мы шагнули вперед, щурясь на свет. Серые развалины, остовы домов, некоторые черные, сгоревшие дотла; пустые улицы, окна заколочены, ни одного дерева вокруг.
-Это че? – Спросил он. Побелевшими пальцами прижал к себе ведерко с попкорном. – А, слушай! Может, пока мы в кино сидели, они все-таки взорвали? Ну, американцы!
-Что?
-Бомбу, что! Атомную!
Я оглянулся назад, в зал – там все было по-прежнему, только люди повскакивали со своих мест. Экран был черным, дорожки между рядов красными. А небо, зияющее над креслами вместо исчезнувшего потолка – серым. И по нему к нам летели какие-то огромные, уродливые вороны-мутанты.

На секунду просто заснула. Откинулась на спинку кресла, ворча про себя – на телефоны, на мальчишек с сиреневыми волосами, на пахнущих пивом молодых людей сзади. Закрыла глаза, думая обо всем плохом, что есть в этом мире. Ну как можно было заснуть?
И главное, заснула на секунду! А открыла глаза – экран уже потух. Как я могла проспать полтора часа! Заявленных в билете полтора часа веселья и беспрерывного смеха!..
Почему меня никто не разбудил? Сколько я уже сплю здесь?
И куда все делись?..
 
Образ пошел... битва.

Атнок вцепился крепкими руками в рукоять секиры и с громким ревом бросился вперед. Шаги взрывали сгустки снега, заставляя их разлетаться в стороны после каждого преодоленного метра.
Внезапно клинок секиры покрылся светящимися иероглифами, разгоравшимися все ярче и ярче. Гном собирался прекратить битву одним решительным ударом, разрубив оппонента снизу вверх, по аккуратной диагонали.
Зрелище надвигающего карлика носило ужасающий характер. Он был подобен летящему поезду, который рассекал пространство перед собой громадным фонарем-секирой. Глаза налились кровь, напряженные мышцы буквально концентрировали весь существующий импульс тела для первого и последнего удара. Я не знаю как бы повел себя, будь на пути этого монстра, но даже находясь на безопасном расстоянии ощущал некое чувство. Если заглянуть глубже внутрь, то этому чувствую можно было дать имя - страх. Страх, который способен был заставить меня развернуться в последний миг, поставив под удар спину... Страх, который не мог позволить вынести одного только вида этого коротышки.

Каково же было моё состояние, когда я заметил, что Мегар даже не шелохнулся. Наверно шок, да именно шок, сменил дикий страх...
Мегар хоть и потерял оба глаза, мог прекрасно видеть при помощи своего духа орла. Мог и видел, сохраняя при этом мертвое спокойствие.
Расстояние между войнами сокращалось, быстрее, чем я мог вникнуть в суть происходящего. А именно резкое исчезновение орла с плеча Мегара.
Образ духа исказился, как кадр на испорченной кинопленке и исчез вовсе. В следующий миг, птица с громким клекотом материализовалась прямо перед самым носом Атнока. Явление это было столь внезапным, что панк от неожиданности оступился и полетел корпусом вперед.
Увиденный маневр в действительности восхищал, ровно как и апперкот, которым был встречен летящий гном. Голову панка отбросило назад, как тряпичную, претерпевая изменение в траектории дальнейшего полета. Атнока перекрутило и выбросила на снег ровно пятой точкой.

Ощущение ярости, словно гром пронзило окружающее пространство. Дикой неуправляемой ярости, отправившей секиру практически не глядя, в сторону обидчика. Но гепард шамана в тот же миг ринулся и отбил угрозу смерти еще в полете. Атнок приподнялся на локте, удивленно наблюдая картину того, как орел растворяется в теле Мегара, одарив еще секунду назад человека, крыльями и орлиной головой.
- Хорошая битва, какая хорошая битва.
Прорычал гном в след взмывшему в небо противнику.
- Где моя секира, сейчас я тебе крылья обкорнаю!!!
Коротышка поднялся на ноги и ринулся к своему оружие, но тщетно. Гепард молниеносным скачком бросился под ноги, выбив землю из под ног коротышки. Тело воспарило над землей всего на долю секунды, но человек-орел уже заложил пике, в котором мощным ударом ноги расставил точки над i.
Атнок буквально впечатало в заснеженную землю, вращая словно того выбросило из центрифуги. Еще несколько оборотов кувырком по земле и воин окончательно потеряв сознание так и остался лежать распластавшись на окровавленном снеге.
 

Zara

Ословед
ЛИГО - Люди И ГОрожане
Люди - все, кто упрямо называет себя людьми, даже если выглядят как коровы. А проще говоря, те, кто попали в Город.
Горожане - те, кто были в городе всегда, но это не значит, что им тут кайфово.
СЕЛО - Секретное Единое Лиговское Общество
Туристы - те, кто передвигаются по городу без защиты какого-либо общества (Сатанистов, Ученых и тп), отщепенцы, короче.
 
Когда-нибудь это попадет в Игру. Скорее всего...

___То, что я успел увидеть за последние два года, воистину невероятно! Все мои прежние исследования, по значимости, уступают и десятой части того, что я мог бы написать о местных явлениях. Иногда мне кажется, что это просто сон. В голове ведь не укладывается, какие немыслимые открытия ждут человечество, если оно все-таки сможет разглядеть то, что лежит у него под самым носом. Не тайны глубин космоса, не секреты океанского дна, а целая неизведанная вселенная может быть обнаружена, стоит только разобраться в одном единственном принципе! На самом деле, она всегда была рядом с нами, на расстоянии, которое способен преодолеть абсолютно каждый, самый неподготовленный и не натренированный человек. Загвоздка лишь в том, что, обнаружив эту вселенную, он вряд ли сможет кому-то о ней рассказать… О да, в научном мире это бы назвали «феноменом проникновения» или «эффектом мембраны». Суть в том, что, единожды попав в аномалию, человек не может так же просто вернуться назад. Наши миры словно разделены тонкой пленкой, которая легко пропускает в одну сторону и препятствует проникновению в обратную. С другой стороны, это даже к лучшему, если смотреть в перспективе. Существа другой вселенной демонстрируют агрессивную, зачастую, откровенно воинственную природу. Они плохо приспособлены к условиям нашего мира и любое его проявление принимают в штыки. К счастью для простых людей, мембрана по большей части плотна (иначе все люди, рано или поздно, оказались бы с этой стороны) и лишь в нескольких местах прохудилась, позволяя существам из обоих миров проваливаться в некое межслоевое пространство – Котел. В этом Котле две наши реальности смешиваются, порождая порой невообразимые гибриды. Так, к примеру, мне удалось лицезреть высотные дома, основания которых ничем не отличались от привычных нам шпилей, но вершины исказились, стали эластичными и синхронно покачивались, как водоросли в озерной воде, словно там, в вышине, на них действовали совершенно другие законы физики. В другой раз мне довелось видеть, как в закрытом дворике, окруженном домами, шел дождь, хотя за входной аркой не падало ни капли, будто бы небо над двором принадлежало другому миру или времени.
___Но самыми удивительными являются, наверное, живые существа, получившиеся в ходе такого слияния, или как-то иначе приспособившиеся к изменившейся среде. На одной из улиц, я стал свидетелем пугающей картины – группа Кукольников облюбовала высохший труп для своего нового жилища. Вернее, тогда я их еще не называл Кукольниками – эти существа с виду напоминают тонких желтоватых червей, длиной, примерно локтя с два. Увидеть их можно повсеместно, они всегда встречаются группками, опасности для человека не представляют, и при встрече стараются спрятаться или хотя бы плотнее сжаться, чтобы стать менее заметными. Впрочем, если подобный спектакль не сработал, они начнут свиваться в кольца и крепко сжиматься, вокруг любого поднесенного предмета, подобно удаву. Внутри их продолговатого тельца, от макушки до хвоста, идут мускульные тяжи, похожие на тонкие ниточки, способные сокращаться с внушительным, для такого небольшого организма, усилием. Но, в тот раз, черви повели себя странно – вместо того, чтобы, при моем появлении, «броситься в бегство», они бойко накинулись на мертвое тело и принялись усердно ввинчиваться в суставы покойного. Через минуту от них не осталось и следа. Я уж было решил, что они, таким образом, спрятались, как вдруг мертвое тело зашевелилось! На моих глазах, еще минуту назад мертвый человек начал ворочаться, а после, поднялся на ноги. Простоял он, впрочем, недолго – обезвоживание сделало его совсем непрочным, и несчастный развалился на части, не успев сделать и шагу. Спустя несколько секунд, из его полых костей показались Кукольники, пытаясь вернуть отвалившиеся конечности на место. После нескольких тщетных попыток, они, видимо, отчаялись, и снова скрылись в пыльных останках. Сам факт того, что черви не только додумались, как использовать свои тела для создания сложной конструкции, но и попытались имитировать человеческие движения, говорит о наличии у них интеллекта. Является ли он индивидуальным или формой единого сознания, выяснить пока не удалось. Также, вполне вероятно, что истинного Кукольника я никогда и не видел, а черви – лишь его манипуляторы, сродни пальцам у людей. Этакий, органический пульт дистанционного управления.
___Еще мне нередко встречались Сосальщики – водоплавающие змееподобные существа. Выделяются они тем, что их тела короче и более плоские, а поведением Сосальщики больше напоминают пиявок, чем змей. С тем различием, что они в руку длиной и кровь пьют, впиваясь в жертву десятками тонких игл, расположенных на брюхе. Эти создания поджидают жертву у кромки воды, а когда та наклоняется, чтобы попить, стремительным рывком набрасываются на нее и обвиваются вокруг ноги или горла, впиваясь всеми своими зубами в кожу. Через минуту все кончено – жертва становится бела, как снег, а белесые тела Сосальщиков краснеют, налившись свежей кровью. Лишь на багровых лбах, контрастируя, светятся холодные голубые глаза. Но, не смотря на этот отработанный механизм, Сосальщикам трудно выживать в Котле. Наша реальность отпечаталась в нем в образе заброшенного города – немногочисленные каналы, что разделяют его на несколько неравных частей, имеют высокие берега, а там, где Сосальщикам не мешают ни глубина, ни течение, остались отчетливые следы их пребывания. Если никто не спешит подобрать падаль, обескровленные тела начинают быстро разлагаться, отравляя воду у берега. При обычных обстоятельствах, этому виду грозило бы неминуемое вымирание, но загвоздка в том, что обстоятельства совсем не просты. При смешении миров, смешались и их обитатели. Не знаю, как это объяснить, но… Не поворачивайтесь спиной к голубоглазым…
___Расщепившаяся мембрана делит Котел на «слои», позволяя тем, что находятся по соседству, изредка обмениваться частицами содержимого. При этом основное свойство мембраны сохраняется – попасть глубже легко, но вернуться обратно – гораздо сложнее. И чем дальше человек опускается по этой «лестнице», тем меньше в окружающем остается от нашего мира и больше от иного. Иногда мне кажется, что у этого падения есть лишь одно логическое завершение – безвозвратное проникновение в чужой, существующий по иным законам, мир. Но глупые, недостойные прагматика суеверия о зомби и вампирах, услышанные мной еще до попадания в Котел, в свете последних двух лет дают мне надежду. Может, это и есть высшая степень отчаяния, но, зная, что эта слабая надежда противоречит всем моим жизненным убеждениям, я не могу от нее отказаться. Не могу.
 
Немного из прошлого покойной Клер О'Брайан

___У Клер сегодня был насыщенный день. Сперва, нужно было разыскать несколько вещей для торжественного открытия семейного ресторана, запланированного на следующую неделю, затем навестить маму в больнице и, наконец, встретиться с подругой в парке. На первую фазу плана ушло все утро, так что девушка немного спешила, чтобы успеть в часы приема. Охранник, уже запомнивший молодую посетительницу, без вопросов пропустил ее в приемный покой. Один этаж вверх, знакомый светлый коридор, и вот уже распахивается дверь в нужную палату.
- О, вот и моя красавица Кларисса! – женщина в чистой больничной робе помахала дочери с кровати.
- Прости мам, опоздала, - смущенно улыбнулась девушка и крепко обняла мать.
- Я все понимаю, у вас с отцом сейчас и без того много дел. Подумать только, еще два года назад все казалось просто фантазией, а теперь погляди – до открытия всего ничего. Но ты ведь снова ненадолго?
- Да, заскочила поболтать совсем чуть-чуть, - кивнула девушка. - Но когда тебя выпишут, обещаю, я буду снова тебе докучать так усердно, как могу. А я могу, ты знаешь, - Клер бодро улыбнулась. – А пока ты вне досягаемости, у меня на прицеле Джули. Мы договорились встретиться сегодня в парке.
- Дочурка Софии… - женщина печально вздохнула. – Бедное дитя. На ее недолгий век выпало столько горя. Когда София и Бернард поженились, я думала у них все наладится, но Господь все шлет новые испытания.
- А что именно случилось? – Клер присела на край кровати, - помимо прошлогоднего кошмара, я только знаю, что Джули – не родная дочь мистера Уэйна. Ей семь было, когда ее мать снова вышла замуж.
- Да, но он всегда любил ее как свою, - Аврора улыбнулась уголком губ. – Знаешь, в те времена у Бернарда были борода и усы. Он ходил такой серьезный, важный, но всегда расцветал, когда София приходила с дочкой, навестить старого друга. Однажды, когда он обнимал Джули на прощанье, она вот так запросто заявила, что меньше всего любит расставанья – борода колется. И знаешь что? – заулыбалась женщина. - На следующий же день Уэйн сверкал гладко выбритой физиономией. И надо сказать, это ему очень даже шло. Без бороды не так заметны были эти морщинки на лбу…
- Постой, так сколько ж ему тогда было? Я помню, Джули в шутку говорила, что он ей и отец, и дед в одном лице.
- Чуть больше сорока. Но тут не в возрасте дело. Бернард уже был женат однажды, у него родился сын, Лео.
- Я видела фотографию у Джули дома. Леонардо…
- Да. В честь Леонардо ДаВинчи. Бернард считал, что его сын вырастет художником или архитектором. Но Лео умер еще ребенком, их брак с Сарой распался, и она уехала куда-то на юг. Я не виню ее. Трудно решиться на вторую попытку, когда знаешь, что у твоего мужа наследственный порок сердца. Даже если оно сделано из чистого золота…
___Клер покачала головой.
- Наверное, это делает Джули идеальной дочкой. Искренне любящая и абсолютно здоровая…
- Не только. Знаешь, для родителей нет ничего отрадней, чем достижения их детей. Никакой собственный успех с этим не сравнится. А каждая секунда жизни Джули – величайшее достижение Трэйна, второго… сына Бернарда, - женщина секунду сомневалась, прежде чем назвать его сыном, но всего секунду. - И посмертное…
- У мистера Уэйна был второй сын? – Клер удивленно подняла брови. – Это ведь ужасно – потерять двоих детей, одного за другим. Неужто первая жена одумалась?
- Нет, конечно нет. Он, как и Джули, не был родным.
- Чей же он был?
- Ничей. Ни дома, ни семьи, ни близких. Проходил свидетелем по делу о подростковой жестокости и вандализме. Даже имени не назвал. В деле фигурировал как «train guy», отсюда и прозвище. Что-то в нем заставляло сердце сжиматься… Если бы была иллюстрированная энциклопедия человеческих состояний, то его фото бы красовалось напротив слов «Страх» и «Одиночество». У него определили какое-то психическое расстройство, вроде социофобии. Более замкнутой персоны я в жизни не встречала. Если с ним заговаривал незнакомый человек, у него начинался жар, а когда офицер повысил на него голос, у парня пошла кровь из носу из-за скачка давления. Даже не представляю, как ему жилось совсем одному, на улице. Наверное, окружающие люди казались ему чудовищами… Неудивительно, что парню снились только кошмары. Хотя, надо отдать должное – малец держался изо всех сил. Сперва, его избила группа подростков, после чего забрали в участок за бродяжничество, хотя он просто пытался заночевать на вокзале. Для кого-то в его положении, это сущий ад. Единственный, кто отнесся к нему с пониманием – Бернард. Сразу после дачи показаний забрал мальчика к себе домой. Удивительный человек, умел ладить абсолютно со всеми. Нашему миру нужно больше людей вроде него…
- И сколько ему было?
- Кому?
- Трэйну.
- Девятнадцать, или около того. Он не очень то распространялся о себе, как ты понимаешь. Берн все откладывал разговор по душам, хотел дать ему освоиться, а в итоге…
___Женщина на минуту замолчала, теребя в пальцах край одеяла.
- Было тяжелое время. Джули тогда только пошла в первый класс, а та банда отморозков все никак не могла перебеситься. Ради Уэйна, тот паренек был готов на все, и, по его просьбе, каждый день провожал девочку до дома. В общем, однажды так получилось… Джули смогла вернуться домой, а он – нет. Когда Трэйна нашли, на нем живого места от побоев не было. Думаю, в тот день у Бернарда появилась первая седина…
___Клер легонько разглаживала складки на простыне, ее взгляд задумчиво остановился на белой поверхности. Она не сразу заговорила, когда ее мать закончила рассказ.
- Понимаю, почему Джули так скучает по отцу…
- И все, кто его знал... Я всегда надеялась, что он сможет присутствовать на открытии нашего ресторана. Что мы сможем вместе вспоминать, как окончили академию, как работали над делами, а потом друг за другом обзаводились семьями. А судьба решила иначе. Без него ресторан будет казаться мне пустым, как и участок, - Аврора в очередной раз тяжело вздохнула. - Работать с Бернардом было здорово. Надеюсь, он думал то же самое о нас…
___Внезапно женщина тряхнула головой, отгоняя мрачное настроение.
- Ну, все, хватит минора на сегодня. Ты пришла просто поболтать, а я тут на тебя все это вываливаю, будто говорить больше не о чем. Как там папа?
- В трудах… - отрешенно обронила Клер. – Хочет, чтобы все было готово к твоему возвращению. Хотя, вообще-то это сюрприз, - поздно спохватилась девушка.
- О чем задумалась?
- О Джули. По-моему она закрывается. Чарли вернулся из Англии, а они еще ни разу не встретились. Я за нее волнуюсь.
- Душа моя, ты всегда волнуешься, - укоризненно наклонила голову женщина.
- Мам, я, наверное, пойду, - Клер поднялась с кровати. - Мне нужно кое о чем подумать.
- Конечно, ступай. Передай привет отцу. Через четыре дня я уже буду дома.
- Да, мэм! - в шутку отсалютовала Клер, поцеловала мать и вышла в коридор.
___Выбравшись на улицу, девушка достала мобильный и набрала номер отца.
- Винсент О’Брайан. Слушаю.
- Хэй, папс.
- А, Клер, вездесущая пупка, ты от матери?
- Да. Тебе привет.
- Ну что, когда нам ждать отважного лейтенанта в строй?
- Мой источник сообщает, что через четыре дня.
- Источник достоверный? Информация свежая?
- На все сто, пап.
- Это плохо. Вернее, это, конечно, хорошо, - споткнулся голос в трубке, - но времени у нас мало. Клер, можешь сегодня позаботиться об ужине? Мне нужно перелопатить еще гору бумаг, чтобы разослать их, и назавтра получить в двойном размере…
- Конечно. До вечера, папс, конец связи.
___Девушка сбросила звонок и поспешила в парк, обдумывая то, о чем она будет говорить с подругой. Будучи всего на два года старше, рядом с Джули она уже чувствовала себя молодой матерью. Своего настоящего отца та не застала, а познавший горечь утрат отчим, похоже, не упускал случая побаловать ребенка. То же относилось и к Софии, которая едва не потеряла дочь. У Джули были хорошие родители – отец успел научить ее постоять за себя, мать позаботилась о морали и нравственности. Глядя на родителей, Джули росла честной и добродушной, но вот самостоятельность ее, под неусыпным надзором, зачахла в зародыше. Она никогда не отказывала друзьям в просьбах, но впадала в ступор перед плитой, могла потратить кучу времени, чтобы помочь сокурснице с заданием, но ничто, кроме слепой удачи, не могло заставить ее одеться по погоде. Девушка росла тепличным цветком – прекрасным, но уязвимым. Прошлогодний случай смял ее, почти уничтожил. И, видя, как от подруги отворачиваются все, кто когда-либо ее знал, Клер не могла стоять в стороне. Она стала ее опорой, зная, что горе не будет длиться вечно, и однажды Джули уже не нужна будет поддержка, чтобы крепко стоять на ногах. Год назад, в операционной, шла борьба за ее жизнь. Она не закончилась, и продолжается до сих пор. Поэтому, Клер не могла себе позволить встретить подругу со следами грусти и соболезнования на лице. Никакой печали, только стремление вперед. Клер было тяжело, но, подходя к условленному месту, она упорно старалась создать образ беспечности и жизнелюбия.
- Привет, мартышка!..

___Ближе к вечеру, Клер О’Брайан возилась на кухне, занятая мыслями о предстоящей церемонии. Пока она мыла посуду, оптимистичные планы складывались в аккуратную цепочку, рисуя четкую картину недалекого будущего. Маму выпишут из больницы, папа откроет ресторан, Джули забудет о прошлом и все пойдет на лад. О чем еще можно мечтать? О красавце муже, о чем же еще… Клер улыбнулась своим мыслям. Как-то невзначай в голове всплыл образ, утром обрисованный матерью – мужчина с золотым сердцем и колючими усищами. И в груди вдруг полыхнуло огнем… Жар быстро пополз по сосудам, заставляя трястись руки. Тарелка выскользнула из пальцев, с грохотом расколовшись об пол, ноги ослабли. В гостиной зазвонил телефон. Сама не своя, Клер вышла из кухни и подняла трубку, физически ощущая толчки сердца. Что-то случилось, она это чувствовала…
- Алло? – ее голос дрожал.
- Клер?
- Джули! – облегченно выдохнула девушка. – Наконец-то! Я волновалась.
- Клер… Ты была права… - раздался тихий голос из трубки. - Я не смогла бы жить, не сказав правды… Ведь мы не должны ничего скрывать от тех, кого любим… Они должны знать все…
- Ты ему рассказала?
___В трубке ненадолго повисло молчание. А за секунду до того, как Джули снова заговорила, дверь в квартиру распахнулась настежь, и в комнату влетел запыхавшийся Винсент О’Брайан. Клер рефлекторно прикрыла трубку рукой, чтобы приглушить шум.
- Пап, что случилось?! – подскочила девушка при виде трясущегося отца.
- Это Аврора! Из больницы звонили, у нее остановка сердца! Скорей, собирайся, она в реанимации!
- Джули, прости, я потом перезвоню! – немедленно бросила в трубку Клер, все еще не веря в происходящее, и разъединила звонок. – Когда это произошло?!
- Я не знаю! Черт возьми, я ничего не знаю!..
___Последние слова Клер слышала, уже выбегая за дверь.
 
Гогот товарищей, ссадины на кулаках,
Адреналин, безнаказанность, грубая сила…
Остановись, все пока что в твоих руках.
Лет через пять и не вспомнишь, как это было…

Воздух еще не остыл, но, видишь, дрожу?
Да, я привык день за днем вот так вот бояться.
Знаешь, с чего так? Спросишь – скажу.
Но тронь еще раз и не досчитаешься пальцев…

Тактика труса – пятеро на одного,
Сгрудились, ржете. Снова меня лихорадит…
Можешь ножом не сверкать, я боюсь не его.
Считаю секунды, надолго меня еще хватит?

Сквозь кожу не видно, что сердце в два раза быстрее…
Тебе невдомек, что руки в карманах сжаты до крови…
Если сорвусь, как пить дать заберу с собой пару трофеев…
Дважды подумай – стоит глаз месяца славы дворовой?

Ты ведь дурак-дуралей, но еще молодой.
Остановись, я в гуманность сто лет как не верю…
Просто уйди. Или снова гордыня движет тобой?
Что ж, тогда знай, это ТЫ разбудил во мне Зверя…
 

Zara

Ословед
несколько историй о том, как ЛИГОвцы очутились в Городе

.


-Слышали про ту девчонку, которая попробовала этой дряни, и потом разорвала себе живот – она даже когда ее нашли не могла остановиться, а когда ее в больнице стали зашивать, попросила «вытащить это»… ну, типа у нее в животе что-то есть.
-Ага, как они ее так зашивали без наркоза?
-Дибила что ли? Нельзя же поверх наркотиков еще лекарства давать. Ее бы тогда сразу вырубило, навсегда.
-Слушай, ты специально меня пугаешь? Если не хочешь давать, сразу бы так и сказал. Не особо и хотелось.
-Ага, сразу в кусты, да?!
-Ка-акие кусты?? Хах… уже в кусты предлагаешь, а?
-Дура.
-Вы это… может, вспомните, что вы тут не одни? Вам может комнату снять?
-Иди ты.
-Иди ты.
-Оп-па, они даже хором говорят. Ну что с влюбленными поделаешь. Айа, больно!..
-А что потом с девчонкой стало?
-Она умерла. В больнице.
-Же-есть.
-Ага. Давайте на Белоснежке опробуем? Она все равно разницы не почувствует.



Мы не хотели брать с собой Белоснежку. Но староста, эта странная девчонка с темно-синими глазами, которые, кажется, высасывают мозг через взгляд, настояла. Никто не спорил с ней – ни разу с тех пор, как она появилась у нас в классе.
Ее глаза были действительно особенными. Они мне даже во сне снились. После этого мне было не по себе. Но когда я видел ее в классе, все проходило, и я пялился на нее как даун, только слюна не свисала. О ней много чего говорили – но никто не знал наверняка, ни из какого она города, ни где живет, ни кто ее родители. А спросить напрямую почему-то не получалось. Но только как-то так вышло, что с тех пор, как она появилась в нашем классе, все ждали ее разрешения, прежде чем делать что-нибудь. И когда она сказала – последний звонок для всех, Белоснежка поедет с нами – никто ничего не сказал.
К тому же, это она добыла дряни.
А Белоснежка не была мне противна – она просто была немного странной. Когда я еще не въехал в ситуацию, я даже смотрел на нее, ну, планы строил. Но мне потом объяснили.
Тоже, может, наврали. По ней и не скажешь.



Они прозвали меня Белоснежкой на следующий день, после того, как мы классом ходили на «9 роту». Однажды в разговоре с мамой у меня вырвалась эта обида: «ты знаешь, как они меня называют?..» Она не поняла. Сказала – разве это обзывательство? Если бы всех девочек называли как сказочных принцесс, мир стал бы прекрасным местом. Очередную глупость сморозила.
Последний звонок должен быть печальным. Я должна чувствовать печаль. Но во мне только – облегчение.
И, может быть, это от того, что я напилась настолько, что не могу подняться на ноги, только сидеть, как кукла, привалившись к дереву – может быть, только поэтому – мне хочется кричать, когда староста смотрит в мою сторону.




Костер уже почти потух, когда староста сняла котелок с огня. Вокруг были только деревья, комары и пьяные тела, мои одноклассники казались мне искаженными, их лица менялись на глазах, как отражения в кривых зеркалах, и я сам плохо соображал. Возможно, нам хватило бы только выпивки – я так подумал, когда староста зачерпнула ложкой из котелка.
-Знаешь, почему ложка деревянная? – Сказала она сидящей рядом Ленке. – Осторожно, кипяток. Нет, не надо пальцами. Знаешь, почему деревянная? Потому что если коснется металла, весь эффект пропадет.
-О-о…
-Я еще ни разу такое не готовила, так что вы будите первыми, кто попробует. Должно быть что-то действительно необычное. Говорят, как будто в другой мир попадаешь.
-А-а…
-Да. Видишь, цвет какой? Нет, не трогай. Из ложки нельзя. Я поэтому яблок взяла. – Староста начала развязывать черный полиэтиленовый мешочек с надписью «Спасибо за покупку». Она достала одно яблоко, откусила от него кусок и выплюнула, и туда, где обнажилась белая – в темноте серая – плоть, полила из ложки варево.
-Впитывается. – Сказала Ленка.
-Ешь. – Сказала староста. И Ленка съела.



Я смогла встать, и пошла от них. Я всегда пыталась уйти, спрятаться, подальше от них – зачем я пошла с ними, зачем я согласилась? Они никогда раньше меня не звали. Они все ненавидят меня. Я тоже ненавижу их. Когда все это закончится, я притворюсь, что не помню ничего – ничего, что происходило в моей жизни до окончания школы.
Я шла, хватаясь за деревья и приваливаясь к ним, ноги спотыкались о шишки. Последний звонок в лесу – нет, не в лесу, разве это настоящий лес? Пародия на лес, лесопосадка за детским парком аттракционов, но сейчас, ночью, мне правда казалось, что это лес – и не просто лес, а Дремучий.
В конце концов, я упала. Это должно было произойти. Я лежала на ветках, отдыхала и думала – когда пройдет, когда я смогу опять встать, я пойду дальше, глубоко-глубоко в темный дремучий лес, пока не найду гномов.



Я пошел отлить, и спьяну заблудился. Может, слишком далеко ушел? Паника почти сразу накатила, очень сильно затошнило. Если закричу, стравлю на траву – я как-то сразу почувствовал. Надо просто идти, пока не увижу огонек – костер. А, нет, костер погас. С@*#&а. Они не могут забыть меня в этом лесу. Сотовый… где-то здесь… Я начал ощупывать карманы, но пальцы все время спотыкались и не могли попасть куда надо. Я почти залез в карман, когда увидел между деревьями старосту.
Она куда-то шла, так спокойно и уверено, будто шла по своему дому.
Я правда какой-то даун, но я пошел за ней, прячась за деревьями.
Вот почему я видел, раздвинув листья густых кустов, как она остановилась на опушке, жутковатой опушке, где деревья образовывали почти точный круг – все это здорово напоминало какую-то PC-шную игрушку, только я забыл… Староста села на землю, и тогда я увидел, что там кто-то лежит. Только по куртке я смог узнать в ней Белоснежку. Она лежала на земле, развалившись, и волосы у нее запутались в ветках. Староста перевернула Белоснежку на спину и убрала ей волосы с лица. Потом она залезла в карман своего пальто и достала оттуда яблоко.
Оно было другого цвета.



У нее действительно странные глаза.
-Белоснежка, съешь яблоко. Нет? Ну тогда, хотя бы, откуси. Не бойся, оно отравленное.
-А принц придет?..
-А что же я тут, по-твоему, делаю?
-Староста…
-Милая, пора засыпать. Твой хрустальный мир… то есть гроб… треснул. Пора засыпать.
-Ста…
Она сует мне в рот яблоко, и оно отвратительное на вкус. Меня тошнит, и я дергаюсь от рвотных позывов, но староста держит мои руки, не дает мне встать. Я задыхаюсь, мне надо вдохнуть воздуха – но его больше нет. Во рту все немеет, там холодно, язык заледенел, горло не двигается, все остановилось.
Я… не могу…
… помоги… помогите…
Староста все смотрит и смотрит на меня, и глаз на ее лице нет.



.
 

Zara

Ословед
.

Когда я видел своих друзей – я переходил на другую сторону дороги.
Потому что у меня не осталось ни одного друга, у которого я бы не занял. После – ни одного друга, которому бы я вернул долг. После – ни одного друга, у которого бы я так или иначе не выманил, не стащил еще денег. После – ни одного друга, которому, покачиваясь, пьяным противным голосом я не заявил бы: «не твое дело».
После – ни одного друга.
Я просыпался в слезах и рвоте, иногда – только в рвоте, иногда не просыпался вообще. Я пил, пил ужасно, безнадежно, много. Пил все, что горело – не разбирая вкуса, состава и этикеток.
Всем привет, меня зовут Беда, и я алкоголик.
Болели почки, болело сердце, болели содранные, обожженные, обмороженные до костей пальцы.
Горело все внутри.
Постепенно отмирало, отваливалось от меня все ненужное – ненужное этой горящей потребности, скручивающей кости, ненужное больше мне. Когда отвалилась гордость, я пошел к бывшей жене.
Помню запах в прихожей – жареного мяса, приоткрытая дверь на кухню, кошка, высунувшая нос из-за угла дома, прижавшая уши, глядящая на меня – примерно так же, как они: моя бывшая и ее муж.
Потом мы вышли во двор, он закурил, поглядывая на меня с содроганием, она приглушенным голосом предложила денег. Я молчал и жалко улыбался, пока она неуклюже пихала в карман моей вонючей куртки купюры. Я спросил, что с ее докторской, она спросила, что со мной случилось.
Прямо так:
«Что с тобой случилось?»
Потом я, увидев наш старый велосипед, приваленный к стене сарая, обрадовался ему, как старому другу. Она сделала жест рукой – мол, бери. Колеса вихляли, а руки тряслись, но круг по двору я прокатил. Потом спросил – нет ли у нее ненужных теплых вещей? можно старые… - и сжимал ручку руля, пока за дверью приглушенные голоса перебивали друг друга.
«ты видела? видела? он чуть на меня не наехал на чертовом велосипеде!»
«да что с тобой?»
«ты видела?»
«прекрати»
«он сделал это специально!»
«прекрати! он болен.»
Я сел на свой велосипед и поехал, выводя зигзаги на дороге, пока ноги не начали болеть.
Потом, когда я бросил пить, когда я выбросил все вещи, которые могли притянуть за тянущиеся из них нити «те воспоминания» о «тех днях», воспоминания о времени, которого я не помню, от которого остались только сны – нечеткие и муторные, после которых разум болит и тело ноет хуже, чем после бессонной ночи – тогда, в тот короткий период, я думал, что можно выйти из комнаты и закрыть дверь, и также можно выйти из своей прошлой жизни, своего позора, своего секрета.
Я тогда еще не знал, как широки щели в дверях, закрывающих прошлое. Я тогда не знал, что убивает не алкоголь, а взгляды соседей. Я тогда не знал, что настоящее клеймо нельзя спрятать ни за выстиранной одеждой, ни за причесанными волосами.
Потому что
«Алкоголик – всегда алкоголик.
Даже если он живет
На маленьком далеком острове
Где в радиусе 1000 км не купить
Бутылки пива».
Вот поэтому, поэтому я не сказал ничего, когда начал проваливаться туда.
Я боялся, что они подумают – мол, с ним все ясно. Боялся, что снова услышу
«он болен»
болен
болен
болен
БОЛЕН
На самом деле, я боялся, что вдруг окажется – ничего этого на самом деле нет, это все нереально, и прямо сейчас я лежу, глядя мутными глазами, в потолок вытрезвителя.
Вот почему я не сказал никому, когда начал проваливаться в Город.
Привет всем, меня зовут Беда, и я Горожанин.
 

Zara

Ословед
.


Добираться через болота – да, да, через болота, по грязи, притягивающей вниз подошвы обуви, по трясине. Я всегда иду так домой – не «домой», но домой. «Дом» находится посреди промышленного района города, там, где собаки окрашены в серый цвет из-за постоянного потока исторгающегося из трубы серого дыма, где голуби не чистят свои перья, а если чистят, то по утрам их тушки затрудняют проезд машинам, где ровный слой серой пыли появляется на всех поверхностях через пять минут после уборки. Там, где люди никогда не открывают окна и не выключают радио.
Огромная труба, единственная труба, толстая, круглая, подпирающая небо труба видна из любого уголка района, словно хозяйка этих земель, словно нависающий над прохожими перст, указывающий туда, наверх, куда все мы скоро попадем.
Дом у меня совсем в другом месте. Туда никогда не будет звонить мама, вздыхая и всхлипывая в трубку, как припадочная, и не будет просить меня вернуться. Там под дверью не окажется рекламная брошюра. Там не будет серой пыли, только затхлый запах болота.
Они, наверное, уже заждались меня.
Я возвращалась домой после «дружеского ужина». Кавычки, вечно кавычки. Моя жизнь обросла ими, ощетинилась кавычками, вся я взята в кавычки, взята под сомнение.
Он говорил, помешивая спагетти вилкой и не переставал смотреть на меня. Стул подо мной раскалился и стал напоминать сковороду, жарящую грешников. Я заказала молочно-сырный суп с биточками. Биточки в супе размокли и превратились в точки – точки после каждого предложения, много точек.
«Твоя мама звонила мне…»
«Она беспокоится…»
«Ты же знаешь…»
«С тобой всегда было так сложно…»
«Давай расстанемся друзьями…»
Нет.
Давай расстанемся друзьями – это он говорил несколько лет назад, а сегодня он был мне «другом». «Другом», который лез в мою жизнь, не желая оставить в покое.
«Твоя работа…»
«Ты же всегда хотела стать учительницей… я помню, у кого списывал русский язык…»
И я – машинально: «Не русский язык. По русскому языку».
«Вкусные спагетти… хочешь попробовать?»
Его вилка на вкус была как его рот. Думаю, его рот на вкус, как его душа.
«Что ты собираешься делать…?»
«Со своей жизнью» - этого не прозвучало, но точки, много точек предполагали подобное окончание.
С какой жалостью он на меня смотрел! Я даже отошла в туалет и взглянула в зеркало, чтобы проверить, не постарела ли я за этот час, который мы с ним проговорили. Когда я вернулась, нагромождение кавычек и точек нашего разговора нависало над ним, готовое обрушиться на его голову с беззащитной лысинкой на самой макушке, и я почти позволила им это - в конце концов, если выбрать правильную точку, один-единственный удар по голове может убить человека.
Не мне ли знать, какие они разочаровывающе хрупкие – эти люди.
Я не могла слишком задерживаться из-за этого – из-за их хрупкости. Каждый час на счету, и я оставила их на этот вечер ради этого ужина, ради этого разговора, ради этого человека. Но он пришел и скоро уйдет, они же не уйдут от меня, если только не умрут.
Слишком часто, слишком часто умирают. Любым путем уходят, не гнушаясь ничем – ни забытой мною вилкой, которая протыкает артерию, ни воровством шнурков, которыми они душат друг друга, душат из милосердия.
Ненавижу это. Теперь я гораздо осторожней. Я не дам им умереть.
Я не могла слишком задерживаться. Они ждали меня в гараже, голые, а теперь наступила осень, холод и сырость, так что они могли замерзнуть насмерть, или стать слишком активными, если очередная инъекция наркотика опоздает. Те люди, что занимали мои мысли, наполняли собой мою жизнь, холодили приятным словом язык – жертвы. И никаких кавычек.
Эти двое – парень и девушка – не знали друг друга до меня. Я думаю, они познакомились на третий день, когда девушка только поступила, и я не стала усыплять парня. Я смотрела на них, беспомощных, раскроенных ножом, проткнутых иглами, словно тряпичные куклы, любимые игрушки. Я смотрела, как робко они шевелятся, как держатся рядом, чтобы не бояться и не мерзнуть, как по очереди испражняются в эмалевое ведерко, больше не стыдясь, больше не стесняясь, не испытывая желания даже когда голые части тела соприкасаются. Я смотрю на них и думаю – когда я их отпущу, если я их отпущу, что станут они делать? Будут ли до конца жизни держаться рядом, приученные сырым полутемным помещением гаража, или поспешат закрыть глаза и забыть? И когда они, много лет спустя, встретятся – а они обязательно встретятся, если я их отпущу, вздрогнет ли у них внутри страх, беспомощность, отвращение, подкатит к горлу тошнота воспоминаний, поспешат ли они отвернуться и пройти мимо, сделав вид, что незнакомы, и будут ли потом их спутники, может – друзья, спрашивать: «что с тобой, чувак? у тебя сейчас такое лицо…»
Я еле избавилась от него, моего «друга». Он все рвался проводить меня, но я сказала – нет. Не надо. Я сама дойду.
На прощанье он попросил меня почаще звонить матери – передавал ее слова, конечно.
«Сегодня очень темно. Может, тебе все-таки лучше взять такси? Хотя бы иди безопасным путем», попросил он. И когда я пошла там, по болотам, обходя ненадежные заросли камышей, в которых столько душ, столько тел и костей, что там тесно, я подумала, что сегодня – может быть, сегодня – мне правда следовало пойти безопасным путем.
Один-единственный раз… позволить ему проводить меня домой… раздеть его… и оставить себе – навсегда. Нет… Слишком страшно…
Шестое чувство или просто знание, четкое знание, что сегодня здесь меня не станет, позволило мне не удивиться, когда я увидела вдалеке двух мужчин, перемазанных какой-то сажей или мазутом, в куртках с надписью «газ» на спинах. Они бродили среди камышей, глядя на меня. Я отступила и попыталась спрятаться в заросли, но идти туда было страшно, и один уже направился ко мне. Я повернулась и сделала несколько шагов назад, когда он с легкостью повалил меня на землю. Его чумазое лицо наклонилось надо мной, на секунду меня ослепил свет маленького фонарика, пока он удостоверялся, что это действительно я. Потом все так же, молча, не издавая ни единого звука – никто из нас не нарушил тишины во время этого – он поставил ногу мне на грудь и начал давить.
Последней мелькнула мысль, что я не вернусь в гараж, и никто не сможет освободить двух моих людей. Я лежала, пока мое лицо наполнялось кровью, начинало пульсировать от давления, разрывая виски, потом я услышала, как ломаются ребра.
И все.



Двое мужчин вошли, разрезая темноту лучами маленьких фонариков. Она сдавлено заплакала, как всегда плачут женщины, когда все оказывается позади. Я попытался встать на колени, оттягивая от шеи ремень, и меня снова вырвало пустотой. На секунду в глазах потемнело, но когда фонарик погас, я почувствовал, что девушка рядом хватается за мою руку, сдирая ногтями кожу. Один из них встал ногой ей на грудь и раздавил. Второй перевернул меня на спину. Я смог еще слабо барахтаться, как черепашка, которую в детстве мы с другом постоянно клали панцирем вниз. Она была действительно милой, эта черепашка.
Больно.
 

Zara

Ословед
Все говорили только страшное слово «заболела» - но никто никогда не уточнял, чем заболела, почему заболела и когда это вылечится. В доме было несколько телефонов, чьи провода были обмотаны цветной изолентой – синий провод был для отца, этот телефон вмещал только краткие, лаконичные разговоры, во время которых отец стоял спиной ко мне, лицом к окну, и говорил сухо и кротко: «Да. Так. Да, хорошо. Сделаем.» По этому телефону звонил Доктор.
Телефон с проводом, обмотанным желтой изолентой, которая постоянно отматывалась и на липкую сторону набиралась всякая грязь и сор, был общий – но на самом деле, по нему разговаривала только я, папе никто не звонил, кроме Доктора, а маме – ну, кто ей может позвонить? И я забиралась с ногами на подоконник, упираясь в стенку шерстяными носками, вела длинные бессмысленные разговоры с подружкой, рассеянно отскребая ногтем грязь с липкой стороны ленты.
Телефон с фиолетовым проводом давно сломался. Мы отдали его маме, и она часто запиралась в комнате, глухо дыша в трубку, слушая, будто на том конце провода кто-то говорил удивительно умные вещи.
Но там, конечно, никто не говорил. Не мог говорить. Телефон был сломан, и когда снимала трубку я или папа, там была только тишина – может быть, с едва различимым потрескиванием, будто атомы внутри провода сталкивались и трещали.
Мама могла говорить по этому телефону, потому что она заболела. Я знала это, но иногда мне казалось, что все случилось наоборот – что мама заболела, потому что однажды ответила на молчащий телефон.
В самом деле, все в моей жизни крутилось вокруг этого. Мама с ее заболеванием стала осью, вокруг которой наматывались мы с папой, наши мысли и чувства, наши поступки и мечты, наши жизни. Словно мы чинно сидели за праздничным ужином, за накрытым столом со скатертью и подсвечниками, а на заднем плане маячил скромный и тактичный морщинистый слон, меланхолично жующий штору.
Потому и переехали – подальше от городского шума, многоквартирных высоток и соседей. Переехали в маленький низкий дом, стоящий на отшибе, там, где город и лес встречаются. В доме все было низким – потолки, окна, дверные проемы – словно кто-то сверху надавил на него гигантской рукой, приплюснул. Еще в доме под потолком были грубые деревянные балки, и зимой по вечерам там всегда очень сильно пахло можжевельником.
Особенно когда чайник кипел.
То, что дом стоит на отшибе, то, что вокруг ни души, только ночь и светлячки, то, что три совершенно одинаковых телефона не спасут, потому что ни доехать, ни добежать меньше чем за час до нас из города никак – все это заставляло меня думать о разном. Бывало, я лежала в кровати и слушала тиканье китайских ходиков, и представляла себе различные картины. Как мы находим маму с неподвижным, спокойным лицом, стоящей на кухне в одном белье с пилой в руках… как после громкого шума мы врываемся в комнату и видим только осколки стекла, пока не различаем далеко на горизонте фигуру, вбегающую в лес… как трезвонит телефон, но поднять трубку некому, ведь в доме все мертвы, только мама сидит, прижав к уху телефонную трубку, и там ей кто-то нашептывает тихие сказки…
Я часто представляла себе это. Я думала, мама рано или поздно должна что-нибудь сделать – себе или нам, так или иначе. Но ничего так никогда и не произошло.
Она не убила себя, не тронула нас с папой, не сбежала и не исчезла, не выздоровела и не стала овощем. Ничего так и не произошло – и может быть, поэтому во мне осталось неприятное чувство незавершенности.
Ничего так и не произошло.
Они все еще живут в доме на отшибе, в доме с деревянными балками, одинаковыми телефонами и заболеванием.
А я живу здесь, в Городе.
 

Zara

Ословед
До этого он сказал: «Эй, не плачь. Не плачь, не плачь». Он говорил это так мягко и медленно, что выходило – «не плаччччччччччччччччччччччччччччччччь». А потом, когда я начала дрожать, он сунул мне в руки сигарету и начал просто говорить мне в ухо «чччччччччччччччччччььььь» и это этой мягкой «ч» мне стало легче.
Из машины выходить не хотелось, ой не хотелось, и как только дверца открылась, и я сунула наружу ногу, обожгло холодом, мокрый снег тут же облепил колготки, забиваясь в туфлю.

Как в детстве, когда рано-рано утром надо было вставать, но зимой вставать гораздо сложнее, зимой сны спятся крепче, а все от холода. Когда я открывала глаза, кругом было все еще темно, и все в доме спали, но надо было уже вставать – и в том, что все спали, было что-то обидное, нечестное. Но самое тяжелое – это холод. Пока кругом была темнота, тепло и одеяла, его еще можно было терпеть. Но будильник звенел второй раз, и я понимала, что дольше ждать нельзя – и тогда выползала из тепла в мерзкий холод, и не прекращала дрожать, пока чистила зубы, красила ресницы, одевалась. Холод отступал только под одеялами, спасением от него – самого лютого, зимнего утреннего холода, было во снах.
Тогда я думала, что обязательно, когда вырасту, найду себе такую работу, чтобы не нужно было рано вставать.


-Дело в том, что ты только это можешь делать лучше всего. – Говорил он, но говорил не совсем так: «луччччччччче всего». – Кто-то пишет книги, кто-то изобретает машины, а ты ноги расставляешь. Тебе даже делать почти ничего не надо.

На самом деле надо. Терпеть. Терпеть, пока кто-нибудь из них охает, а его друзья раскладывают на тарелках суши, руками, потому что слишком пьяные, чтобы держать палочки. Кто-то поит меня, из своих рук, не позволяя самой взять бокал – проливает на шею и слизывает оттуда, другой держит мои волосы, а еще один выходит из туалета, поблескивая мокрыми зубами.
Мне надо терпеть, потому что это – то, что я умею лучше всего, это, а не расставлять ноги. Я не обманываю себя мыслями, что когда-нибудь смогу выпутаться из всего этого, начать с нового листа; дело в том, что я все чаще проваливаюсь куда-то – сначала во снах, а теперь иногда – даже во время секса. Иногда мне кажется, что на мне не клиент, а непонятное существо с тупым выпуклым глазом, от которого пахнет мокрой псиной, а вокруг – стены, стены, рушащиеся прямо на глазах, открывающие вид на улицы незнакомого города. Когда я выхожу из машины, я решаюсь не только на холод. Не только на холодные маленькие пальцы незнакомого человека. Но и на это… погружение…
Потому что я умею. Терпеть.


Когда все кончено, и я сажусь, запрокидывая голову, на переднее сиденье, в машине зажигается свет, а в тех окнах – гаснет… Когда включается зажигание, и снег неохотно расходится под колесами… меня все еще трясет, холод не отступает, никак не хочет отступать, хотя теперь-то уже все позади, теперь-то можно забыть об этом до следующей ночи, до следующего звонка, теперь, когда все хорошо, и он протягивает мне новую сигарету: «ну? слушай, хватит плакать. тише, тише… тише… не плачччччччччччччччччь. Сколько он тебе дал на чай?»
Я люблю его. И мне становится тепло.
 
Давно за спиною осталось уставшее лето.
В прошлом палящее солнце, дневная жара.
Не удержалось, затерлось в памяти где-то -
Уже не курортный сезон, а скупое «вчера».

Только его не спешу безвозвратно отправить,
В своей голове, в галерею поблекших картин.
Прежде всего, разделю, что с собою оставить,
Что превратится в часть полузабытого с ним.

Если без фальши любил я, как старшего брата,
Слепого к мученьям других, эгоиста, лжеца,
Брошу – уже ни полшага назад, безвозвратно,
Верю – уже никакого «почти», до конца.

Но для меня это слишком мучительный выбор –
Много сомнений, от этого только больней.
Лучше б не встретились, лучше б не знал и не видел…
Случай подскажет – он слеп, ему будет видней.

Сердце стучит за двоих, и куражится осень –
Вихрем снежинок, в глазах создает белый шум.
Крепко зажмурился, в небо монетку подбросил.
Мыслю нечетко,
Нервы ни к черту,
Руки дрожат.
Поздно бежать,
Скрипнули зубы.
Миллисекунды
Прячут ответ.
Паника, бред…
Бронзовый диск приземлился в ладонь. Не дышу.
 
Переляпаны липкой субстанцией,
Без обоев, бесхитростно голые,
Ждут квартиры и комнаты Города
Нелюбимых никем постояльцев:
В рваных джинсах и куртках прокуренных,
Неизменных, от кончиков пальцев
И до маковки пасмурных, хмурых.

Не боятся ни темных секретов,
Ни чудовищных образов прошлого.
Ничего нет смешного и пошлого
В магазине «Шкафы для скелетов»,
Потому что других не бывает.
В крупном обществе, полном запретов,
Каждый третий хоть что-то скрывает.

Ждут дома тех, кто «сверху» был лишним,
Не пытаясь казаться опрятными.
В зеркалах, разукрашенных пятнами,
Не получится выглядеть чище,
И людей пробирает до дрожи:
Их закинуло в грязный мальчишник,
Все, что было нельзя, стало можно…

Город так исполняет желания:
Не обманут мечтами нарядными,
Он находит лишь то, что вы прятали
В самых темных углах подсознания.
А хранят в своих тайных карманах
Эти люди лишь страх наказания,
Воплощенный в кромешных кошмарах.

Но не все, кто попал в эти стены,
Попадают под общую линию.
Может быть, они пленники мнимые?
Может быть, лишь ошибка системы?
Почему им приходится мучиться,
Разгребая чужие проблемы?
Может быть, только так они учатся…

Город-сказка, Город-мечта,
Попадая в его сети…
 
Сверху