Проза Лучшая история любви

Прозрачный

Ословед
"Мне всегда было интересно узнать, о чем поют в любовных песнях.
Теперь я знаю, почему они такие печальные"

Из какого то фильма.



1

Когда солнечный свет придает пузырькам в воде необходимую цветовую гамму, я падаю в антрацитовое небо раздвигая края замыкающихся под глазами кругов, чтобы наконец стало ясно какой формы моё истинное лицо. В этот момент становится понятным желание многих заходивших за эту черту запечатлеть переживаемое в словах, образах, имеющих хоть какие то границы.
Небо, плетясь в хвосте у земли, становится препятствием, и двигаться становится всё сложнее и сложнее, хотя пузырьки до сих пор поднимаются. Они лопаются на поверхности с еле заметным шумом и зеленые существа, прыгающие с понтона на понтон застывают в нелепых позах как на засвеченной фотографий, чтобы уже через секунду остановится снова. Это обычное дело. Так бывает всегда, когда в трудноразличимые реки моих рук входят новые суда. Экипаж обычно весь вываливается на палубу, и кто нибудь обязательно замашет руками. Дельфины тоже, где - то здесь рядом.
Цветов всегда много и они всегда очень яркие. Названия некоторых я даже не знаю, а некоторые цвета придумываю сам. Только название их постоянно потом забывается. Смотря сквозь пальцы на просветы солнечных дорожек, образованных из нагромождения поперечных пластов, хочется схватить удаляющееся от снегопада озеро за гребешки блестящих волн, ну или хотя бы за песчаное дно, усыпанное ракушками и переливающимися водорослями. Это никогда не удается, так как через мгновение озеро превращается в россыпь маленьких запечатанных блюдец разной длины и манере отражения.
Разбитые поверхности зеркал путают всё окончательно. Становится совсем трудно различить, где находятся числа и листы с переписанными набело строчками, а где прыгающие в разные стороны параллельно разрывающемуся воздуху антилопы со сплетенными в морские узлы коричневыми рогами.
Когда заканчиваются сны на твоем внутреннем мониторе, ты лежишь в жаркую летнюю ночь на взъерошенной и перепаханной кровати, смотришь в потолок, хочешь спать, но не можешь. Так часто бывает со мной после синих и розовых кругленьких шариков, которые то и дело пропадают в пещере моего рта, обдирая заостренными краями поверхности глотки. Их длинное путешествие приводит к интересным результатам. Иногда результаты удивляют, иногда пугают, иногда восхищают, обизличиствуют всё вокруг, расширяя и сужая привычные формы, виды, свойства, особенности предметов, слов, мыслей и состояний.
Кап! – звучит каждое новое мгновение.

А затем появляется он – мрачный и неотступный. Накатывает медленно отбрасывая во все стороны десятки теней. Но ты к нему уже привыкаешь и воспринимаешь его вполне естественно. И пусть отходняк разламывает тело, пусть, это уже не важно.
В такие трудные минуты мне помогает она – та, что лежит на соседней койке. С провалившимися венами и глазами, с серым лицом и трубкой во рту. Её тяжелые вздохи, солнечный свет на потолке и белая дверь, из-за которой иногда появляются врачи и медсестры – вот и все составляющие нашего с ней мира. Одного на двоих. Вот до какого состояния нужно было себя довести, чтобы смотреть на мир глазами другого человека, чтобы ваши взгляды всегда во всем и на всё совпадали. Может быть, это и излишне жестоко, зато правда.
Правда, в том, что я уже полгода не поднимался со своей койки, а она и того больше. Правда, в том, что я уже полгода ничего не употреблял, но от этого не легче. Мы с ней себе уже давно ничего не вкалывали, теперь этим занимаются медсестры. В некоторых из вкалываемых нам препаратов даже существуют в незначительных пропорциях элементы, которыми мы убивали себя на воле. Мне это по секрету сказала одна из медсестер.
Но всё то, что мы до сели испытывали на свободе в реальности теперь, в полной мере, испытываем в снах, даже отходняк. И для этого нам уже не надо ничего принимать.
В палате появляется медсестра и открывает форточку. Я только сейчас замечаю, какая вокруг духота. По комнате с ужасным жужжанием носится большая жирная муха. Медсестра берет газету и начинает ею махать. Когда мухам надоедает, что их всё время бьют по голове они начинают протестовать – жужжать и биться головой об стекло.

2

-У меня был один знакомый художник – начинает она - он думал, что для более выразительного изображения своих эмоций и состояний, для более полной передачи своего внутреннего мира без этого не обойтись.
-Чушь – едва и смог выдохнуть я. Я знал историй и пострашнее.
-Он мне даже показывал картины – продолжает она – которые писал в нормальном состоянии и которые под воздействием.
-И что?
-Ничего. Два года назад он умер.
-От этого?
-Нет, его сбила машина. Он шел с выставки, абсолютно чистый и какая то пьянь на него наехала.
-А что с картинами?
-Картины хорошие. Правда, все без сюжетов.
Я еле повернул голову в её сторону и увидел всю бледность её лица. Я быстро повернул голову обратно.
-У меня тоже был знакомый – отвечаю я – так он, наевшись таблеток, убеждал всех в том, что он письменный стол.
Она засмеялась. Смех её был немым и обрывистым, как будто его качали насосом.
-Однажды он два дня простоял, не шелохнувшись на четвереньках воображая себя письменным столом. Потом с неделю у него болели все затекшие мышцы и суставы.
-Мне сегодня опять снился кайф – неожиданно говорит она.
Минута молчания.
-Мне тоже – отвечаю я.
-Ты говорил об этом врачу?
-Нет.
-Я тоже, считаю что незачем. Мне кажется, что это просто остаточное явление. Знаешь когда посмотришь на солнце, а потом, закрыв глаза, видишь несколько секунд его отпечаток на сетчатке.
-Знаю.
-Мне кажется, здесь нет ничего страшного. Некоторым же снятся события из прошлого, люди из прошлого. А у нас на месте прошлого вот это.
Я не знал что ответить.
-Ведь главное, что всё уже позади. А это пройдет. Обязательно пройдет.
Врач, к которому я попал полгода назад сказал, что если бы это продлилось ещё два или три месяца, то меня уже было бы не спасти. Когда меня полгода назад откачали, я совсем не чувствовал своего тела, ни рук, ни ног. Как оказалось потом произошло частичное атрофирование. Ноги не двигались вообще на руках - только пальцы. Они подергивались, каким то странным образом и мне казалось, что эти сморщенные отростки принадлежат совсем не мне. Я не мог поверить в то, что они подергивались согласно моим волевым импульсам. Мне казалось, что они живут какой то своей отдельной независимой от меня жизнью и двигаются исключительно согласно собственному желанию.
Быть инвалидом в двадцать четыре года достаточно необычно.
Ещё доктор мне сказал, что перевидал таких как я достаточно. Он сказал, что только пять процентов вышедших из клиники начинают нормальную жизнь. Остальные либо возвращаются, либо умирают.
А я только сидел, совсем обессиленный напротив него и механический молча кивал головой, вспоминая, что ещё неделю назад бился в судорогах на голом полу своей квартиры.

Кап!- звучит каждое новое мгновение.
А я отвечаю молчанием. Иначе и быть не может.
В палату заходит медсестра – время прогулки.

3

Осенний воздух свеж. Недавно прошел дождь, и его капли россыпью лежат на траве. Небо моего любимого цвета, особенно в лужах. Год в моем любимом времени.
Мы с ней сидим в колясках и любуемся просветами в обнаженных без листвы деревьев.
-Красиво - говорит она.
-Красиво – соглашаюсь я.
Смотря на небо, я всегда понимаю, что облака на нем возникают только в двух случаях. Либо когда небо не хочет чтобы на него смотрели, либо когда оно не хочет смотреть на нас. Мне кажется, чаще всего бывает последнее. Странные мысли приходят иногда мне в голову.
-Иногда мне кажется – говорит она – что на небо нужно смотреть только в просветы между веток деревьев. Потому что если будешь смотреть на него всегда целиком, то оно может тебя к себе забрать.
Видимо не только мне.
В другие времена мне приходили мысли и похуже.
-Ты веришь в бога? – спрашивает она у меня.
Ничего себе вопросики!
-Скорее это он верит в меня – отвечаю я ей.
-А я верю.
-Почему?
-Потому что если приглядеться, то его можно увидеть.
-Это как?
Она молча кивает на просветы и улыбается.
Половина зубов желтые.
-Ты меня понимаешь?
Другой половины вообще нет.
-Думаю да
-Думаешь?
-Понимаю, но по своему.
Однажды я на полном серьезе пытался допрыгнуть до полу.
-А в какое время года ты хотел бы умереть?
-Осенью.
В другой раз я так наглотался таблеток, что меня вырвало в очереди в магазин на впереди стоящего.
-А почему осенью?
Я извинился.
-Это естественно - отвечаю я - листва желтеет, потом опадает, а человек умирает.
-Ещё дожди идут.
-Точно.
-Знаешь, что я заметила.
-Что?
-Что о чем бы я тебя не спрашивала ты мне отвечаешь, но затем в ответ никогда не задаешь вопросов. Странно, правда?
-Действительно странно.
-Как ты думаешь почему?
-Может быть потому что я рассеянный, скромный и нелюбопытный.
-А ты всегда был таким?
-Нет, в детстве я был очень общительным.
Однажды в детстве я разбил подушкой люстру в своей комнате.
-В школе у меня были проблемы с поведением.
Я плакал.
-Даже родителей в школу вызывали.
Не знаю почему.
-А я в детстве была пай-девочкой.
-Отличницей?
-Почти. А ты хорошо помнишь?
-Что?
-Детство.
-Нет.
-Я тоже.
К нам подходит медсестра. Прогулка окончена.

4

-Как вы себя чувствуете? – спрашивает у меня врач.
Я сижу напротив него в его кабинете. Он в белом халате, а вместо глаз у него два больших круга. По-моему он давно не спал.
-Не знаю – отвечаю я.
-Что значит «не знаю»?
-Не знаю, значит не знаю. По-моему я себя вообще не чувствую. Доктор у меня же паралич!
-У вас не паралич.
-Какая разница.
-Что то не нравится мне ваше настроение.
-Мне тоже многое не нравится.
-Например?
-Круги под вашими глазами. Плохо спите?
-Вообще не сплю. А как спите вы?
-Хорошо.
-Сны видите?
-Иногда.
-И какие?
-Цветные и черно-белые, длинные и короткие, смешные и страшные
-О чем обычно думаете?
Если бы я с ним познакомился вне стен этого учреждения, он бы мне явно понравился.
-В смысле?
-Ну, вы же по жизни о чем то думаете.
-Вы называете это жизнью?
-Не надо драматизировать. Я понимаю, что всё вокруг кажется мрачным, но попробуйте с этим бороться.
-Как?
-Ну, хотя бы вспомните, что было с вами полгода назад и тогда поймете, что то, что происходит сейчас не самое страшное.
Полгода назад у меня были постоянные ломки.
-И вообще вы меня сбили,я спрашивал вас, о чем вы обычно думаете.
-О разном.
-Например.
Иногда было так больно, что казалось вся боль мира, сосредоточилась в моем скрученном теле. Я был центром боли, точнее, её эпицентром.
-Например, о том, что облака это такие своеобразные занавески и когда небу становится совсем противно оно их задвигает поплотнее.
-Интересно. И что наталкивает вас на подобные размышления?
-Постоянная заоблаченность неба.
-Так осень же!
И боль ничем нельзя было заглушить. Глушитель для боли ещё не изобрели.
-Так летом то же самое. И вообще, неужели вам действительно так интересно о чем я обычно думаю.
-Ну я же ваш доктор.
-И вы у всех своих пациентов спрашиваете, о чем они думают?
-По мере возможности.
-И что же отвечают другие.
-Ой,…вы сначала со своей заоблачностью разберитесь.
Доктор тяжело вздохнул.
-Вам не мешало бы поспать – говорю я – а то того и глядишь у вас свои заоблаченности появятся.

5

Опять снится сон. Сон об этом. По-моему из моего прошлого. По частому мельканию огней я понимаю, что дело происходит в клубе. Вокруг куча потных тел, изгибающихся в причудливых позах. Музыка громкая, но приглушенная, как будто меня накрыли огромным стеклянным колпаком, и я слышу её издалека. Вокруг ходят люди с жидкостями неясного цвета в руках. Кто-то пытается одновременно пить и танцевать, но получается плохо и всё расплескивается. Ко мне подбегает, какой то человек, его лицо мне знакомо, но я не могу вспомнить кто это. Он меня отводит в сторону и что то сует в руку. Затем похлопывает по плечу и отходит в сторону.
Проходит время. Музыка становится ближе, стеклянный колпак рушится, и я уже начинаю попадать в ритм. Движения становятся всё уверенней, и сил с каждым движением становится всё больше. Я уже на вершине построенной самим собой лестницы и ничто не имеет значения, всё можно здесь и сейчас. Волшебство мгновения предстает передо мной во всей красе. Огни сливаются и двигаются всё медленней, или это я двигаюсь так быстро. Они сливаются в общую картину и их уже нельзя увидеть по отдельности. Время перестает существовать, время осталось за пределами происходящего. И всё цветет. Всё красиво. Всё как должно быть.

6

Прогулку отменили. За окном идет дождь. Я его слышу. Я был бы не против погулять и под дождем. Хотя слово «погулять» здесь вряд ли уместно, ведь я не могу ходить. Но разве можно объяснить медперсоналу, что дождь это совсем не плохо, а очень даже хорошо.
-Я обратила внимание – говорит она – что здесь в больнице я стала как то тоньше и чутче всё ощущать. Даже дождь на улице это уже событие.
-А раньше что? – спрашиваю я.
-А раньше всё было не так. Как будто сейчас появилась, какая то особая острота ощущений, особое восприятие всего. Даже самые незначительные явления, на которые я раньше даже не обращала внимание, сейчас приобрели как будто бы особый смысл.
-Я думаю это всё от лекарств. Нам просто пытаются вернуть интерес к жизни. Если конечно это можно назвать жизнью.
-Ты не прав. Лекарства здесь ни при чем. Просто мы уже всё потеряли и поэтому свободно можем делать то, что захотим.
Я повернул голову в её сторону, а она в мою.
-Когда несколько месяцев лежишь прикованный к постели – говорит она – даже луч солнца, попавши через окно на стену способен доставить радость
Она была ужасно бледной. Хотя я не видел себя со стороны. Возможно я был таким же.
-Наверно – соглашаюсь я.
-Когда у тебя всё хорошо: ты здоров, любим, сыт, то ты слишком требовательно относишься к жизни, ты хочешь от неё слишком многого. Ты как бы не замечаешь того, что у тебя есть. Но стоит у тебя, что то отнять и ты понимаешь, что тогда был счастлив.
Я вдруг заметил, что она очень сильно похудела. Губы были тонкие и белые, глаза впали.
-Только потеря чего то свидетельствует о его наличии – заключает она.
Я видел только лицо. Тело было скрыто под одеялом. Но думаю, под одеялом было то же самое.
-В этой клинике можно стать философом – говорю я.
-Это неудивительно после того, что мы пережили, переосмысление ценностей в нашем случае вполне естественно.
-Каких ценностей? Не знаю как у тебя, а у меня до попадания сюда была только одна ценность. Из-за неё я то здесь и лежу.
-В твоих словах слышится отчаянье. По-моему ты потерял надежду. Это плохо.
-Надежду? Какую надежду! На что? Посмотри на нас, мы почти мертвецы – бледные худые и бессильные. У нас остались только воспоминания.
-За всё надо платить в том числе и за удовольствие. Это и есть наша расплата.
Дождь за окном не кончался. Глухие удары капель об стекло били по мозгам.
Кап!
-Всё это чушь собачья – говорю я – каждый уничтожает себя в меру своих возможностей. В меру развитости таких качеств как смелость и талант.
-Только не надо – засмеялась она но смех сорвался и она захлебнулась кашлем - …строить из себя героя-страдальца.
Кап! – сказал дождь стеклу.
-В употреблении этого дерьма нет никакого геройства –говорит она – одна сплошная слабость.
Я не знаю что ответить.
Кап! – говорит стекло дождю.
-И в чем заключалась твоя слабость? – наконец спрашиваю я.
Молчание.
Тишина.
И дождь в стекло.

7

Мертвецы иногда возвращаются. Особенно те, которых ты знал ещё живыми. Когда они возвращаются, ты чувствуешь и себя немного повинным в их смерти. Лучшие друзья умирают на глазах. Друзья детства и школьные друзья, друзья юности и друзья из двора. Они все стоят в одном ряду и смотрят на тебя. На твое белое лицо. На твои руки. На тебя. Смотрят на тебя и видят себя. А ты смотришь на них.
Имена не важны, все истории похожи, конец у всех одинаков, причины… причины наверно разные. Ты ставишь себя на их место и привыкаешь к будущей роли.
Роль мертвеца оказывается не такой уж и страшной, как казалось раньше. Эта роль непривычна, но ни в коем случае не страшна. Единственное её отличие в том, что она последняя. Других ролей уже не будет. За жизнь успел переиграть столько ролей, что эта последняя кажется вполне логическим заключением всего. Ее, в конце концов, играют все, по своей или не по своей воли. Здесь воля уже не имеет значения. Мертвому воля не нужна. Мертвому ничего не нужно.

8

Я опять сижу у доктора в кабинете. Сейчас он выглядит ещё хуже.
-Ну что расскажите нового – спрашивает он.
- Ничего. Всё по старому. Есть только одна просьба.
-Какая?
-Можно отменить лекарства. Или хотя бы уменьшить их дозу.
-Нет нельзя
-Но…
-Послушайте, разве вы не чувствуете улучшений?
-Улучшений? Вы что издеваетесь? Посмотрите на меня, я же уже мертвец, мне осталось совсем немного. А от лекарств только одни головные боли и ничего больше.
-Вы ошибаетесь. Очень сильно ошибаетесь. Вы идете на поправку.
-Что?
-Да, да, ешё немного и сможете двигать ногами.
-Вы это серьезно?
-Абсолютно.…А вот у вашей соседке дела куда хуже. Шансов у неё немного.
-Почему?
-Так бывает. Одним везет больше другим меньше. Но у меня просьба не говорите ей об этом.

9

Осень вошла в свою заключительную стадию. Небо всё чаще плюется снежинками, и хотя они, долетев до земли, тают, все равно, чувствуется скорая зима.
Клубы выдыхаемого изо рта пара смешно растворяются в воздухе, становится все холодней.
Мои ноги уже начали приходить в себя. Я уже могу самостоятельно передвигаться, но только очень маленькими шажками. Мне как будто снова полтора года и я снова учусь ходить. Вспоминаю, как это делается. Доктор был прав, как в отношении меня, так и в отношении её. Ей действительно плохо.
Я иду по асфальтированной дорожке больничного парка мелкими, но все более уверенными шагами, толкая впереди себя коляску, в которой сидит она.
Мы гуляем вместе.
Вся закутанная в теплые одеяла и одежды она молча смотрит вперед.
Ей сказать нечего.
Мне тоже.
Мы с ней двигаемся в абсолютно разных направлениях.
Погода гадкая. Осень медленно и верно умирает, оставляя после себя голые ветки. Осень оказывается тоже смертна.
Я ей ничего не говорил о том разговоре с доктором, хотя мне кажется, что она все понимает сама.
Она не глупая.
Она молчит. Ей нечего сказать. Слова что-то значили до тех пор, пока имели, какой то смысл. Слова исчезли подобно птицам, улетевшим в более теплые места до весны.
А весны не будет. Во всяком случае, для неё. Я это точно знаю. И она это тоже знает.
Когда я задираю голову вверх, то вижу огромное серое необъятное пространство. И у меня на миг создается впечатление, что осень существует только в стенах этой больницы. Что осень это одна большая галлюцинация, навеянная чем-то очень горьким и непотребным.
Осень это незакончивающися страшный сон кошмар на яву. И даже если она умирает, то оставляет после себя запах.
Запах приближающейся смерти.
Если представить, что на пять минут все птицы разучились летать, то можно увидеть быстрые тени с дикой скоростью приближающееся к земле. Камень – вниз.
А потом увидеть трупы. Трупы птиц валяющихся на земле. Воробьи, вороны, голуби. И всё. Потому что других птиц здесь нет.
Мы гуляем вместе.
Она все чаще молчит. Её жидкие волосы треплет ветер, а от свежего морозного воздуха на её белом как бетон лице уже давно не появляется румянец.
Мне предлагали перейти в другую палату для выздоравливающих. Но разве я мог её бросить. Мне сказали, что мне теперь не обязательно все время лежать. Но разве я могу оставить её одну.
Я буду умирать вместе с ней.
Мы будем умирать вместе.
О чем мне говорить с выздоравливающими? Я на них слишком зол. Выздоравливать нельзя. Это ошибка. Нет более неправильного пути, чем здоровье, когда рядом умирает любимый человек.
Заразить весь мир всеми возможными инфекциями. Потому что мир не имеет права жить, когда умирает она. Пока она тлеет, пока она испытывает боль. Возможно боль будет последним что она почувствует.
Если бы я мог, я бы умер вместо неё. Лишь бы она осталась.
Смерть – это отсутствие, умирание – это вычитание.
Вычесть – значит умереть.

10

-Смотри – говорит мне она и указывает рукой на покосившуюся кормушку, висящую на дереве. Наверно кто-то из медперсонала прибил.
-Это – наша больница – говорит мне она и улыбается.
-Понятно – улыбаюсь я в ответ – очень концептуально.
-А это мы – говорит она, указывая явно на мятые крошки хлеба.
-А я думал мы птицы – пытаюсь я возразить.
-Нет! – отрезает она и снова улыбается – если бы мы были птицами, мы бы отсюда давно улетели. А мы – корм, нас едят.
Мне нечего сказать.
-Нас едят в этой кормушке – уточняет она.
-Может быть – нехотя соглашаюсь я и везу коляску дальше.
Меня гнетет её такой, откровенно мрачный взгляд на мир и даже если она шутит, то юмор нескрываемо черного цвета. Хотя чего ещё ждать?
-Скоро тебя выпишут – неожиданно говорит она.
-То, что я научился ходить, ещё не значит, что я смогу отсюда убежать.
-А что же это тогда значит?
-Ничего не значит. И вообще, ты знаешь, ходьба это совершенно бестолковая вещь. Ну, посуди сама, какой в ней смысл? Только одни расстройства и стыд. Я еле-еле волочу ногами как двухлетний ребенок. А ведь мне уже далеко не два года!
-Далеко – соглашается она и улыбается.
-Я чувствую себя слабым и беспомощным. И зачем только вернулась способность к ходьбе? Я уже так привык передвигаться на коляске! Сидишь ничего не делаешь, а тут топчешься, топчешься, а толку никакого.
-Это ты так говоришь, чтобы меня утешить.
- Нет! – выпаливаю я – ходить это так скучно. Я за свою жизнь уже столько находился что, думаю вот, слава богу, паралич теперь хоть отдохну. Ничего подобного! Паралич девается невесть куда, и врач говорит «вы снова должны научиться ходить». Тьфу ты черт!
Она долго и продолжительно смеется. И этот смех как бальзам мне на душу. Меня даже не расстраивает, что смех часто заканчивается глубоким кашлем. Я все равно рад тому, что она улыбается.
-Как ты думаешь – спрашивает она – я увижу снег?
Перевожу: она спрашивает – как ты думаешь, доживу ли я до зимы?
-Нет не этот снег – уточняет она, указывая на редкие белые крошки, тающие на асфальтовой дорожке – а снег! Чтобы всё вокруг, чтобы куда ни глянь…
-Конечно, увидишь – отвечаю я – ты даже увидишь, как он превращается в ручьи.
Я умолял доктора, я просил доктора – неужели нет ни одного способа ей помочь, неужели нет ни одного шанса…
-Ну, ты скажешь тоже, до ручьев ещё далеко.
Доктор говорил, что нет.
Неужели нет ни одного способа хотя бы продлить жизнь?
-Я знаю, что такое ручьи – говорит она – ручей это когда много воды и бумажные кораблики на волнах.
Доктор говорил, что нет.

Я везу коляску все дальше, по дорожке, в глубину парка и думаю, что мы сами роем себе могилы, мы сами берем лопаты в руки, выкапываем большие ямы, оставляя рядом с ними горы черной земли, и сами в эти ямы ложимся.
Я везу коляску и думаю, что чем бы мы в этой жизни не занимались, мы делаем это с лопатами в руках.
-А ещё я знаю, что такое весенний ветер – говорит она.
Я везу коляску и думаю, что всегда, какая то другая часть меня только и занималась тем, что копала огромную бездонную яму. Я сам рыл себе могилу своими словами и поступками.
Словами, которые сказал или не сказал.
Поступками, которые сделал или так и не сделал.
Большая бездонная яма для меня….
-А ещё я знаю, что такое весеннее солнце – говорит она.
Мы сами роем себе могилы, различия только в их глубине.
И я везу коляску дальше, и думаю…

11

Мне снится сон. Странное дело, раньше я их не запоминал, а теперь не могу выбросить из головы.
Как будто сны пытаются мне о чем-то сказать.
Но я не прислушиваюсь.
Вокруг зима. Я в чистом поле, где нет ни единого деревца. А под ногами снег, везде снег. И ещё вверху птицы.
Я иду по полю, и снег хрустит под ногами как стекло…
Вокруг больше никого нет. Только мы вдвоем. Я и снег.
И вдруг я понимаю.
Постепенно понимаю.
Неожиданно понимаю, и смотрю себе под ноги, наклоняюсь вниз и беру снег пальцами, а затем подношу его ко рту и трогаю языком.
Кокаин.
Белый и хрустящий.
Я в чистом поле, где нет ни единого деревца. А под ногами кокаин и сверху кокаин везде кокаин.
И ещё вверху птицы.
Вокруг больше никого нет. Только мы вдвоем. Я и кокаин.
Хлопья кокаина падают сверху, а те, что на земле не тают. И я уже по колено в белой смеси.
Идти становится все трудней, ноги приходится поднимать все выше. Кокаин забивается в ботинки, штаны, в рукава, падает на волосы и не тает. Так, что я постепенно становлюсь седым.
А снег падает все сильней и сильней. Я уже по пояс в этой белой отраве, я уже не могу идти, я просто ползу и проваливаюсь. То нога, то рука.
Птиц уже не видно. Потому что началась метель и куда не посмотришь - везде белый цвет. Там где раньше было небо – белый цвет, там где раньше была земля – белая пустыня с белыми зыбучими песками.
И я тону.
То есть, нет, я пытаюсь выбраться, цепляться руками, но цепляться не за что и я уже ничего не вижу.
Снег залепил мне глаза, попал в нос и легкие, набился в рот, и я начинаю задыхаться, медленно, но верно.
Делаю вдох - а во рту порошок.
Я хочу жить, я делаю ещё один вдох, но во рту все равно порошок. Я стараюсь его выплюнуть, но ничего не получается. Я задыхаюсь, и последнее что чувствую это проникновение этой белой дряни в меня, в мои внутренние органы, я сам становлюсь белым, ещё одной частью этого белого порошка.
Мне снится сон.
По моему он пытается мне о чем то сказать.
Но я не прислушиваюсь.

12

-Мне снился кокаин – говорю я ей.
Она лежит и смотрит в потолок, потом поворачивает голову в мою сторону и спрашивает:
-Когда?
-Пару дней назад.
-И как он? Все такой же белый?
-Ты не понимаешь – качаю я головой – он был везде, он комками валялся на земле и снежинками падал с неба.
-Я понимаю – говорит она непривычно спокойно.
-Он проникал мне в рот, нос, глаза.
-Я понимаю.
-А потом я стал его частью и полностью растворился в нем. Тебе когда нибудь снилось что нибудь подобное?
-Я в последнее время вообще плохо сплю.
И тут на меня сваливается груз понимания того, какой я балбес. Сижу, рассказываю ей о своем дурацком сне, а она лежит…
Ей куда хуже, чем мне.
Её намного хуже, чем мне.
Я представляю, какой она была раньше. До того, как сюда попала. До того как стала употреблять.
Она была очень красивым, ярким цветком.
Я представляю её такой, какой я её никогда не видел. С красивыми режущими глаз лепестками. Ярко желтыми или ярко красными.
Я представляю её такой, какой уже не увижу её никогда.
А потом этот цветок начал неожиданно чахнуть. Лепестки один за другим упали на землю.
Я не застал период цветения этого цветка, мне удалось увидеть только то, как он вянет. День за днем.
Я представляю красоту, которую никогда не видел.
Я застал только период умирания. Мы встретились, потому что она умирала, и я тоже. Но я, по какой то глупой причине стал выздоравливать.
Я влюбился в красоту, которую никогда не видел и не увижу.
Я полюбил увядающую красоту.

13

Кажется, зима не наступит никогда. Уже ноябрь, а снег все так же прикасаясь к земле, тает. Он вроде бы и есть но, ложась на землю, исчезает.
Я много и подолгу практиковался и теперь уже могу сносно передвигаться. Конечно, не так хорошо как обычные люди. Но в целом неплохо. Немного прихрамываю на правую ногу и очень быстро устаю, а так все нормально.
Она целыми днями лежит в палате. Я все время сижу у неё, выходя из палаты лишь, когда она засыпает. Ей уже запрещены прогулки, даже на коляске, даже со мной.
Она все больше молчит и не оттого, что ей нечего сказать, а потому что говорить ей слишком больно. У неё начинают выпадать волосы, поэтому она больше не расчесывается. Еду приносят ей в палату и убирают за ней тоже прямо здесь. Я в эти моменты ухожу.
Но ест она плохо. Все больше пьет. Как будто пытается утолить вековую жажду.
Я начал вслух читать ей книги. В основном стихи – Ахматову, Цветаеву, Пастернака.

Бухты изрезали низкий берег,
Все паруса убежали в море,
А я сушила соленую косу
За версту от земли на плоском камне.
Ко мне приплывала зеленая рыба,
Ко мне прилетала белая чайка,
А я была дерзкой, злой и веселой
И вовсе не знала, что это – счастье.

Иногда она пытается говорить. И если это получается, то я слышу её тихий и хриплый голос. Я пытаюсь угадать, что она хочет сказать, чтобы она зря себя не утруждала.
Я не знаю, есть ли у неё кто нибудь из родственников или близких. Но к ней ни разу никто не приходил. Не знаю, сообщат ли кому нибудь о случившемся и расстроит ли это кого то. Мне это не интересно. У меня ком в горле, но я все равно читаю.

Вскрыла жилы: неостановимо,
Невосстановимо хлещет жизнь.
Подставляйте миски и тарелки!
Всякая тарелка будет – мелкой,
Миска – плоской.
Через край – и мимо –
В землю черную, питать тростник.

Я сглатываю и читаю, а она слушает. У меня пересыхает во рту, я облизываю сухие губы языком и читаю дальше. Я откашливаюсь, когда першит в горле и читаю дальше, а она слушает.

Весна, я с улицы, где тополь удивлен,
Где даль пугается, где дом упасть боится
Где воздух синь, как узелок с бельем
У выписавшегося из больницы.

Где вечер пуст как прерванный рассказ,
Оставленный звездой без продолженья,
К недоуменью тысяч шумных глаз,
Бездонных и лишенных выраженья.

И я читаю. Читаю, пока не онемеет язык, пока не перестанут шевелиться губы, пока я не забуду слова, пока она не устанет слушать.
А за окном холодно, деревья и лужи покрыты инеем, но снега нет. Как будто кто-то забыл, что зимы без снега не бывает. Что зима без снега – ни зима. Как будто кто-то забыл, и никто не напомнит.
А я все читаю. Пока не пропадет голос, пока не подступят слезы, пока я могу разобрать, что написано, пока она не устанет слушать.
Я читаю.

А я была дерзкой злой и веселой
И вовсе не знала что это – счастье.

14

Она уснула, и я могу немного погулять. Ноги слушаются все лучше.
И я думаю.
Думаю, о том, как нас угораздило встретиться в таком странном месте, когда от нас уже почти ничего не осталось. Когда мы уже перестали быть похожи на людей. И как это не страшно звучит, я понял, что здесь началась моя настоящая жизнь, что здесь я понял, что такое любовь, боль и слабость. Если бы она сюда не попала, мы бы с ней никогда не встретились.
И я благодарен тому моменту в её жизни, когда она решила попробовать первый раз.
И я благодарен тому моменту в своей жизни, когда я решил попробовать первый раз.
Как бы это страшно не звучало. Как бы не резало слух.
Нашими амурами и купидонами стали таблетки и порошки, шприцы и растворы.
Смерть не имеет никакого значения. Любовь переживет смерть даже если умрут её носители.
Любовь как заразная неизлечимая болезнь убьет и пойдет дальше. Искать новых жертв, оставлять после себя новые трупы.
Любовь гораздо страшнее смерти, гораздо страшнее любой из смертоносных болезней, она не отпускает.
И я думаю.
Думаю, что есть в том маленьком скрученном тельце, искаженном страданием и болью? Обездвиженном и онемевшем.
А что есть во мне?
В теле, в котором еле теплится жизнь.
Что было бы со мной, если бы я её не встретил? Наверно ничего...
Каждый миг, проведенный не с ней, был проведен не мной.
Я и она. Два глупых местоимения ничего толком не выражающих. Два глупых слова, два источника ненужной информации.
Я и она.
Как будто противостояние или борьба. Как будто объявление военных действии участники, которых заранее выбрасывают белый флаг.
И я думаю, думаю – чем это все закончится? И что будет дальше? И будет ли это «дальше»?

15

-Смотри снег – говорит она, точнее шепчет. Я отрываю глаза от книги и вижу большие белые хлопья, которые особенно отчетливо видны на фоне сгустившейся тьмы за окном.
-И, правда, снег – говорю я.
-Вот и зима – говорит она.
-Вот и зима – говорю я.
И мы смотрим в окно.
Она просит воды, и я подаю ей стакан. Она пьет.
-Открой, пожалуйста, окно – говорит она.
-Не знаю можно ли
-Пожалуйста.
И я открываю окно. Там совсем тихо. Тихо и темно. Лишь белые хлопья падают спокойно и равномерно, покрывая землю новым снежным одеялом. Наверно все уже спят.
И мы смотрим, смотрим в эту темноту сквозь зарешеченное окно на белые как соль точки, которыми утыкана черная пустота.
Ни шума.
Ни ветерка.
-Я хочу туда – неожиданно говорит она, точнее не говорит, а шепчет.
-Куда туда? – не понимаю я.
-Туда – отвечает она и еле заметно кивает головой.
-Сейчас? – ещё больше не понимаю я.
-Да.
-Пойми – продолжает она – я больше никогда ничего не увижу, я скоро умру, может быть завтра, может быть это последний мой шанс.
-Ты моя единственная надежда – добавляет она.
Я не понимаю.
-Но как? – наконец спрашиваю я – Почему ты просишь меня именно об этом?
А за окном все так же падает снег.
-Это невозможно – говорю я – это равносильно убийству.
Все крупнее и крупнее.
Она молчит.
-Я знаю, как ты ко мне относишься – наконец говорит она – и я знаю, что это ужасная просьба. Но мне ничего больше не нужно.
Я не могу поверить своим ушам. Я стою, смотрю в окно и не могу поверить, что это происходит со мной. Что именно сейчас, именно в эту секунду, она говорит именно это. Именно в эту секунду решается вся моя жизнь. Я это отчетливо чувствую. Отчетливо как никогда.
Именно здесь и сейчас я должен принять решение. Я должен не ошибиться. Я не могу ошибиться. Я выхожу в коридор, оглядываюсь по сторонам. Никого. Подхожу к вешалке и беру пальто. Искать одежду для себя, нет времени.
Возвращаюсь в палату, помогаю ей приподняться и до сих пор не могу поверить, что я это делаю. Что я это делаю своими собственными руками. По собственной воле.
-Спасибо – говорит она и держит меня за руку.
Я помогаю ей одеть пальто.
Её коляску давно убрали, так как прогулки ей уже давно запрещены. Искать её, нет времени.
Я беру её на руки, и она обнимает меня за шею. Я чувствую её горячее дыхание у себя за ухом. Она совсем легкая и я делаю первый шаг за порог.
В коридоре тихо и пусто. Возможно, поэтому мои шаги кажутся оглушительно громкими. Я иду медленно, чтоб нинакого не налететь и постепенно удивляюсь отсутствию людей. В голову приходит мысль, что мы с ней одни в целой больнице. Но я скорее её от себя отгоняю. Такого быть не может.
Я иду и даже сквозь пальто чувствую её слабость. Её руки скорей не обнимают, а просто держаться за мою шею. Голова уткнулась мне в плечо.
Я иду на кухню. Там есть черный ход. К главному выходу идти бесполезно, там наверняка сидит дежурный. На кухне темно и благодаря тусклому свету фонаря в окно видна грязная посуда в раковинах. Наверно осталась с ужина.
Дверь оказывается открытой.
На улице совсем не холодно, только снег валит и валит, так что даже на дорожках его скопилось уже прилично. Дворникам завтра придется нелегко.
Она отрывает голову от моего плеча и смотрит вокруг. Я вижу на её лице еле заметную улыбку.
-Как думаешь – говорит она, точнее шепчет – нам удастся отсюда выбраться?
-Попробуем – говорю я.
О том чтоб идти по дорожкам не может быть и речи. Дорожки ярко освещены фонарями и если кто-то глянет в окно, то сразу нас увидит. Поэтому мы пробираемся по сугробам. Я и она у меня на руках.
Я оглядываюсь на центральный вход и вижу ярко освещенное окно, там дежурный. Но в том, что они забыли закрыть черный ход, нет ничего удивительного. Насколько я знаю, отсюда не было ни одного побега. Может быть, потому что большинство больных слишком слабы, а может быть, потому что это просто никому не приходило в голову.
Снег по колено и все не перестает падать. Я вспоминаю свой сон, тот, что про кокаин. Начинаю чувствовать усталость в ногах, все-таки такой большой нагрузки у них уже давно не было.
-Ты знаешь куда идешь? – обдает она своим горячим дыханием мое ухо.
-Конечно – отвечаю я ей.
И мы подходим к стене больницы к той, что самая маленькая. Я усаживаю её на снег, и она опирается спиной на стену. Пальто её согревает. Рядом с ней сажусь я. И мы смотрим, долго смотрим на это здание, на эти фонари, на эти голые деревья, на этот свет в окне дежурного. Наверно схожее чувство испытывают бегущие из тюрьмы заключенные когда в последний раз оборачиваются и смотрят назад. И думают, что покидают это место навсегда.
-Пора – говорю я, и она кивает.
Я беру её на руки и поднимаю как можно выше. Стена оказывается не такой уж и маленькой, как казалось. Она руками цепляется за её верх, и я её поднимаю на сколько могу. Но она и сама карабкается неплохо и скоро залезает на стену, свесив ноги на каждую из сторон. Видно, что она копила эти силы очень долго. Силы для своего последнего рывка. Я взбираюсь, хоть и с большим трудом вслед за ней. Мы бросаем последний взгляд на место, которое долгое время было для нас домом. Наверно схожее чувство испытывают бегущие из дому подростки, руководствующиеся только чувствами, и не думающие о правильности своих действий.
Я спрыгиваю вниз, и мои ноги сразу по колено проваливаются в снег. Я помогаю ей спуститься и беру её на руки. Здесь за стеной уже совсем темно, ни фонарей, ничего, только дорога. А дальше лес. Не знаю, сколько сейчас времени, но явно очень глубокая ночь. И мы с ней выходим на дорогу. Я и она у меня на руках.
-А мы дойдем? – спрашивает она у меня.
-Дойдем – отвечаю ей я.
И я иду. Иду, пока не сгорят мышцы, пока не порвутся сухожилия, пока не сломаются кости, пока не упаду лицом в снег. Иду, ничего впереди не видя. Иду пока не отвалятся руки, пока не закроются глаза, пока не вылезет пена изо рта, пока не перестану чувствовать её дыхание и её руки обволакивающие мою шею подобно стеблям. Иду, не поднимая ног и головы, все медленней и медленней, пока не взорвется сердце, пока не выплюну все легкие, пока не переломится на пополам позвоночник, пока буду слышать её хриплый шепот в своих ушах.

Ко мне приплывала зеленая рыба,
Ко мне прилетала белая чайка,
А я была дерзкой, злой и веселой
И вовсе не знала, что это – счастье…

Лето 2004.
 

Zara

Ословед
Ты талантливый. Читать этот рассказ было большим удовольствием для меня... ) я бы еще почитала что-нибудь в этом духе. Немного похоже на Паланика. Здорово.
 
Сверху