М. Файнерман. Верлибры

Seryck

Ословед
Стихи Михаила Файнермана- пронзительно откровенная поэзия...
По-моему, один из лучших авторов XX века вообще в России
**************

Стая за стаей,
птицы на север летят,
на север, домой.

*********
Иней
на зелёной траве,
память прошлого лета.
********

Верните мне папу и маму молодыми-
больше ничего не хочу!

************

Свет осенний
день ото дня короче.
Листья в жёлтом
падают сквозь этот свет.
*****************

Кошка на капоте машины-
не бабочка, но судьба.


**********

Тихо-тихо
в кадку капает дождь.

*********

Радость
тех, кто выжил.
И грустная боль- тех, кто погиб.

************​
 

Seryck

Ословед
Октябрь,
каждый лист на счету,
их так мало осталось.

*********

Вертели ручки радиоприёмников,
думали, что будет-
унбевуст, бессознательное,
похоронило всё.

********

Тихо
с неба падает дождь.
Капли растут, приближаясь к земле.

**************

Свет предосенний редок,
как колпак у чахоточного больного
в начале нашего века,
веки смежая, пытаешься
дотянуться
до полочки на потолке, тени и тени, немые-
имя
всё равно твоё.

***************

Милая собака динго!
Не дикая, а милая.
Ах, не знаю, до чего тревожно,
не знаю, что сказать.


***********

Подумать о судьбе,
шажок за шажком,
чёрные старухи, осенние сумки,
старухи в чёрных пальто.



**************​
 

Seryck

Ословед
Как жестка зелень
зелёных арабских лугов
пробивается
сквозь любовь и ненависть к высотам еврейского
неба,
так и я тоскую-
я ничего не помню и ничего не хочу.


************


Касаясь
языком то нёба, то дёсен-
они не кровоточат, но болят,
думаю, снова и снова,
думаю о своём.


***********


Годами я засыпал,
перебирая способы самоубийства.
И всё же я выздоровел...
Кого мне благодарить за это-бога?
Философию бессознательного?
Я благодарю тебя,
ты,
в розовом и голубом,
кику, хризантема,
как мне тебя назвать?


**************



Она любит ходить в театр, а я домосед-
как же нам встретиться?
Напишу ей письмо петушиными перьями
буковками
величиною с горчичное зерно.


**********

Утренняя зевота,
я спал и не спал:
"их так мало осталось..."
Я и то соберу
по щепочке и не вынесу
за пределы себя.


*************​
 

Seryck

Ословед
Новости в конце дня
тревожны.
Детей разобрали из сада
напротив,
не знаю, снова
пойти к тебе?


************


На розовом и голубом
просторе
ты
вот уже двадцать лет!


************



Что-то было,
а что?
Ой, не всё ли равно?


***********



Как тень от солнца
набежит бессознательное,
покрывая
миллионы миль-
любишь ли ты меня?



************




Я сказал,
что выкормил воронёнка,
а на самом деле он умер.
Что может быть хуже
этих мучений?- он умер тихо,
покорно судьбе.

*********





Добродетельные москвички
на канале ТВ- центр в пять пятьдесят.
Такая прелесть!​
 

Seryck

Ословед
И ещё чуть-чуть

Детство
Седьмое июня,
снова ехать в лагерь,
сколько слёз,
сколько слёз.


*****************


Городские люди
в электричках метро
бегут к своему счастью.


*****************​


Ещё из этой серии, моё самое любимое-



Очутиться одному, на ветру,
одному,
на ветру.​
 

Seryck

Ословед
Мацуо Басё


Перевод с японского,
вступительная статья и комментарии
Т.Л. Соколовой-Делюсиной, (с)2000.


Путевые дневники

В ОТКРЫТОМ ПОЛЕ


«Отправляясь за тысячу ри, не запасайся едой, а входи в Деревню, Которой Нет Нигде, в Пустыню Беспредельного Простора под луной третьей ночной стражи» - так, кажется, говаривали в старину, и, на посох сих слов опираясь, осенью на восьмую луну в год Мыши эры Дзёкё я покинул свою ветхую лачугу у реки и пустился в путь: пронизывающе-холодный ветер свистел в ушах.

Пусть горсткой костей
Лягу в открытом поле...
Пронзает холодом ветер...

Десять раз осень
Здесь встречал. И скорее уж Эдо
родиной назову.

Когда проходили через заставу, полил дождь, и окрестные горы спрятались в тучах,

Туманы, дожди...
Не видеть вершину Фудзи
Тоже занятно.

Человек, которого звали Тири, стал мне опорой во время этого пути, и в непрестанных попечениях не знало устали его сердце, К тому же взаимное дружелюбие наше столь велико, что, ни в чем разногласий не имея, доверяем друг другу во всем - да, таков этот человек.

Хижину в Фукугава,
Покидаем, оставив банан
На попечение Фудзи.

Тири

Шагая по берегу реки Фудзи, мы вдруг увидели брошенного ребенка лет так около трех, который жалобно плакал. Очевидно, кто-то, добравшись до этой стремнины, понял, что не сумеет противостоять натиску волн этого бренного мира, и бросил его здесь дожидаться, пока жизнь не растает ничтожной росинкой. «Что станется с этим кустиком хата, дрожащим на осеннем ветру, - сегодня ли опадут его листья, завтра ли увянут?» - размышляя об этом, я бросил ему немного еды из рукава.

Крик обезьян
Вас печалил, а как вам дитя
На осеннем ветру?
Что случилось - навлек ли ты на себя ненависть отца, разлюбила ли тебя мать? Но нет, не может отец ненавидеть, а мать разлюбить свое дитя. Видно, просто такова воля Небес, плачь же о своей несчастливой судьбе.
В день, когда мы переправлялись через реку Ои, с утра до вечера не переставая лил дождь.

Осенний дождь...
В Эдо нынче прикинут на пальцах:
«Подходят к реке Ои»,

Тири

Случайно увиденное:

Цветок мокугэ
У дороги лошадь сжевала
Мимоходом.

На небе смутно светился еле видный серп двадцатидневной луны, нижние отроги гор были объяты мраком, мы продвигались все дальше и дальше, «свесив с седел хлысты», вот остались позади несколько ри, а петуха все не слышно. Как и Ду Му, в ранний час пустившийся в путь, «до конца не успели проснуться», и только когда добрались до Саёнонакаяма, утренняя сонливость внезапно остановила нас.

Досыпали в седле
А очнулись - далекий месяц,
Дымки над домами...

Воспользовавшись тем, что Мацубая Фубаку9 был в Исэ, решили навестить его и дней на десять дать отдых ногам.
Когда день преклонился к вечеру, отправились к Внешнему святилищу: у первых врат-тории уже сгустилась мгла, кое-где горели фонари, на прекраснейшей из вершин ветер шумел в кронах сосен, проникая глубоко в душу, и, охваченный волнением, я и сказал:

Безлунная ночь.
Вековых криптомерий трепет
В объятьях у бури.

Не препоясаны чресла мечом, на шее висит сума, в руках - восемнадцатичастные четки. Похожу на монаха, но загрязнен пылью мирской, похожу на простолюдина, но волос на голове не имею. Пусть я не монах, но все, кто не носит узла из волос на макушке, причисляются к племени скитальцев, и не дозволено им являться перед богами.
Внизу, по долине Сайге, бежит поток. Глядя на женщин, моющих в нем бататы, сказал:

Женщина моет бататы...
Будь я Саше, я бы тогда
Песню сложил для нее...

В тот же день на обратном пути я зашел в чайную лавку, где женщина по имени Те, обратившись ко мне, попросила: «Сложи хокку, моему имени посвятив», и тут же достала кусок белого шелка, на котором я написал:

Орхидеей
Бабочка крылышки
Надушила.

Посетив уединенное жилище отшельника:

Плющ у стрехи.
Три-четыре бамбука. Порывы
Горного ветра.

В самом начале Долгой луны добрались до моих родных мест: забудь-трава вокруг северного флигеля поблекла от инея, не осталось никаких следов. Все изменилось здесь за эти годы, братья и сестры поседели, глубокие морщины залегли у них меж бровей. «Хорошо хоть дожили...» - только и повторяли, других слов не находя, потом брат развязал памятный узелок-амулет и протянул мне со словами: Взгляни на эту седую прядь. Это волосы матушки. Ты, словно Урасима с драгоценной шкатулкой, брови у тебя стали совсем седыми». Я долго плакал, а потом сказал:

В руки возьмешь
От слез горячих растает
Осенний иней.

Перейдя в провинцию Ямато, мы добрались до местечка в уезде Кацугэ, которое носит имя Такэноути. Здесь родина нашего Тири, поэтому мы на несколько дней задержались, дав отдых ногам.
За бамбуковой чащей - дом:

Хлопковый лук
Лютней ласкает слух
В бамбуковой чаще.
Пришли поклониться храмам Таима на горе Футагамияма и там, увидев росшую в храмовом саду сосну, я подумал истинно, вот уже тысячу лет стоит она здесь. Крона ее так широка, что и впрямь тысячи быков могли бы укрыться в ее тени. Пусть и считается, что деревья лишены чувств, но что за счастливая и внушающая благоговение судьба у этой сосны: оказаться связанной с Буддой и избежать топора.

Монахи, вьюнки
Рождаются, умирают...
Сосна у храма.

На этот раз один - все дальше и дальше - брел по тропам Ёсино: вот уж и вправду горная глушь многослойные белые тучи громоздятся над вершинами, дождевой туман прикрывает ущелья, там и сям разбросаны по склонам, словно игрушечные, хижины дровосеков, на западе рубят деревья, а стук топоров раздается на востоке, удары храмовых колоколов рождают отклик в самой глубине души. Издавна люди, забредавшие в эту горную глушь и забывавшие о суетном мире, убегали в стихи, находили убежище в песнях. В самом деле, разве не такова и гора Лушань? Остановившись на ночлег в монастырской келье:

Стук валька
Дай же и мне послушать
Жена монаха.

Навестив травяную хижину преподобного Сайге, прошел к дальнему храму, откуда, повернув налево, примерно на два те углубился в горы: по сторонам чуть заметные тропки, протоптанные людьми приходящими за хворостом, между ними отвесные ущелья - вид, воистину возвышающий душу. "Капающий родник", похоже, совсем не изменился, и сейчас падает вниз кап да кал...

Росинки кап да кап
Как хотелось бы ими омыть
Наш суетный мир...

Окажись в стране Фусан Бо И, он бы непременно прополоскал этой водою свои уста. Узнай об этом роднике Сюй Ю, он именно здесь промыл бы свои уши30. Пока я поднимался вверх по горным тропам, пока спускался вниз, осеннее солнце стало клониться к вершинам, а поскольку многие прославленные места еще не были мною осмотрены, я ускорил шаг и прежде всего направился к могиле государя Годайго.

Сколько же лет
Этой могиле. О чем ты грустишь
Поблекшая грусть-трава?

Покинув провинцию Ямато и пройдя через Ямасиро, я вышел на дороги земли Оми, достиг Мино, затем, миновав Имасу и Яманака, оказался у древней могилы Токива. Моритакэ из Исэ сказал когда-то: «На господина Ёситомо осенний ветер похож». Интересно, в чем он увидел сходство? Я же скажу:

Ёситомо...
Повеял его тоскою
Осенний ветер...

Фува:

Осенний ветер.
Кустарник да огороды
Застава Фува.

Оогаки остановился на ночлег в доме Бокуина38. Когда-то, выходя из Мусаси, я думал о том, что, может быть, кости мои останутся лежать в открытом поле, вспомнив об этом теперь я сказал:

Так и не умер.
Последний ночлег в пути
Поздняя осень.

В храме Хонтодзи в Кувана:

Зимний пион.
Кричат кулики, или это
Кукушка в снегу?
Поднялся со своего «изголовья из трав» и, не дожидаясь, когда окончательно рассветет вышел на берег моря...

На рассвете
Белых рыбок белые черточки
Длиною в вершок.

Пошел поклониться святилищу Ацута. Вокруг развалины, ограда упала и исчезла в густой траве. В одном месте натянута рисовая веревка, отмечающая местоположение малой кумирни, рядом стоят камни, названные именами разных богов. Полынь и грусть-трава повсюду растут привольно, но именно это запустение пленяет душу больше, чем чинное благополучие иных святилищ.

Грусть-трава,
Даже она засохла. Лепешку купив,
Заночую в пути.

Сложил, выйдя на дорогу, ведущую в Нагоя:

Безумные строфы
На устах, ветер треплет мне платье
Второй Тикусай.

Ложе из трав.
Под дождем и собаке тоскливо
Лает в ночи...

Пошел посмотреть на снег:

Эй, торговец,
Шляпу не купишь? Так хороша
Эта шляпа в снегу.

Увидев путника:

Даже от лошади
Оторвать невозможно взгляда
Снежное утро.

Встретив сумерки на морском берегу:

Вечерняя мгла
Над морем. Крики уток вдали
Туманно белеют.

В одном месте развязываю шнурки на сандалиях, в другом бросаю свой посох, так странником бесприютным встречаю конец года.

Год на исходе,
А я не снимаю дорожной шляпы
И старых сандалий...

Да, и такие слова произносил, когда в своей горной хижине переваливал через вершину года.

Чей это зять,
На быка гостиницы навьючив,
В год въезжает Быка?

На дороге, ведущей в Нара:

Вот и весна!
Безызвестные горы, и те
В утренней дымке.

Уединившись в Нигацудо:

Водовзятие
Башмаки монахов стучат
По ледяным ступеням.
Добравшись до столицы, наведался в горную хижину Мицуи Сёфу44 в Нарутаки.
Сливовая роща:

Белеют сливы.
А журавли? - Их, наверное
Успели украсть вчера.

Высокий дуб.
Похоже, ему до цветов
И дела нет.

Встретившись с преподобным Нинко в храме Сайгандзи, в Фусими:

Капли светлой росы
Уроните на платье мне
Персики Фусими.

Идя по тропе в Оцу, проходя через горы

В горы забрел -
Почему-то сердцу так милы
Эти фиалки.

Глядя сверху на озерную гладь:

Сосну в Карасаки
Предпочла вишням гнетущим
Весенняя дымка.

Днем, решив немного отдохнуть, присел в харчевне

Азалии в вазе.
Рядом режет хозяйка
Сухую треску,

Сложил в пути:

На огороде -
Будто тоже взглянуть на вишни
Собрались воробьи.

Минагути встретился со старым приятелем, с которым не виделся двадцать лет:

Оба сумели
Дожить до этого дня
вишни в цвету.

Один монах из Хиругакодзима, что в провинции Идзу - он тоже уже с прошлой осени бродит по разным местам - услышав мое имя, напросился в попутчики и следовал за мной до самого Овари.

Пусть зерна пшеницы
Станут нам пищей. Одно на двоих
Изголовье из трав.

Этот монах сообщил мне, что Дайтэн, настоятель храма Энгакудзи, в начале первой луны нынешнего года изволил отправиться в мир иной. Ах, ведь и в самом деле, наша жизнь лишь непрочный сон вдруг остро ощутив это, я с дороги послал Кикаку:

Тоскуя о сливе,
Гляжу на цветы унохана
слезы из глаз.

Отправил Тококу:

Бабочка
Крылья с себя готова сорвать
Белому маку на память.

Дважды побывал у Тоё, а поскольку он как раз собирался в Адзума, сказал:

Как неохотно
Выползает пчела из душистой
Сердцевины пиона!

Заехав по пути в горную хижину в стране Каи

Пусть и лошадка
Вволю полакомится пшеницей
Ночлег в пути.

На четвертый месяц я возвращаюсь в свое жилище и постепенно избавляюсь от дорожной усталости.

Летнее платье.
А до сих пор не могу из него
выбрать вшей.

Сначала далее следовали строфы, которыми мы обменялись, и послесловие Содо52. Потом я их убрал.




ПУТЕШЕСТВИЕ В КАСИМА


Тэйсицу из столицы поехал однажды к заливу Сума полюбоваться луной, и, возможно, именно том были сложены строки:

Тень от сосны.
Луне трижды пятый день
Тюнагон Юкихира.

Этой осенью, влекомый воспоминаниями о человеке к безумствам поэзии склонном, и я вознамерился полюбоваться луной над горой Касима. Сопутствовали мне двое: один - волной судьбы подхваченный самурай, другой - монах-скиталец, уподобивший жизнь свою текущей воде и плывущему облаку. Монах облачился в одежды цвета туши, делающие его похожим на ворона, повесил на шею суму с тремя монашескими оплечьями взвалил на плечи походный поставец, куда поместил благоговейно образ Покидающего горы, забренчал монашеским жезлом, миновал «заставу без ворот» и, никаких более преград перед собой не имея, одиноким странником пустился свободно блуждать по земным и небесным сферам. Другой же человек не монах и не мирянин, нечто вроде летучей мыши, которую ни птицей не назовешь, ни зверем, возымев вдруг желание попасть на остров, «где не водятся птицы», вышел за ворота, сел в ладью и добрался до места, которое называется Гётоку. Поднявшись на берег, он не стал садиться на лошадь, а решил идти пешком, дабы это тонконогое существо могло сберечь силы.
Покрыв головы шляпами из дерева хиноки6, присланными нам одним человеком из провинции Каи мы двинулись в путь и, когда миновали селение Явата, перед нами оказалась широкая равнина - ее называют Камагаи-но хара. Она простиралась далеко вперед, насколько хватало взгляда, совсем как бескрайняя равнина Циньдянь... Вдали высилась гора Цукуба, две вершины, стоящие рядом. Я слышал, что в Китае есть вершина, которая называется Парные мечи, она находится где-то в горах Лушань.

О снеге ни слова.
Сегодня в лиловой дымке
Гора Цукуба.

Такую вот строфу сочинил один из моих учеников, Рансэцу. Многие, помня слова, произнесенные богом Яматотакэру-но микото, называют гору Цукуба родиной людей, нанизывающих строфы. Невозможно, находясь здесь, не сочинить песню, невозможно, проходя мимо, не сложить строфу. Эта гора в самом деле достойна восхищения.
Ветки хаги напоминали разостланную по земле парчу, не зря когда-то Тамэнака, наполнив ими сундуки, привез в подарок в столицу, он был человеком весьма утонченным. Колокольчики «китико», желтоватые соцветия «девичьей красы» - «оминаэси», метелки трав «карукая» и «обана» переплетались, образуя диковинный узор, олени затевали брачные игры — все это было воистину прекрасно. Тут же на лугу с горделивым видом бродили пасущиеся лошади - и это тоже было прекрасно.
Солнце уже клонилось к закату, когда мы добрались до селения на берегу реки Тонэгава, которое называется Фуса. На реке установлены настилы для ловли кеты, эту рыбу продают потом на рынках Эдо. Ближе к вечеру зашли отдохнуть в одну из рыбачьих хижин. Наше вечернее пристанище насквозь пропахло рыбой. Светила ясная луна, когда, сев в вечернюю ладью, мы отплыли от берега, и скоро достигли Касима.
Начиная с полудня беспрерывно шел дождь, поэтому увидеть луну не было никакой возможности. Прослышав, что неподалеку, у подножья горы, живет удалившийся от мира бывший настоятель монастыря Компондзи, мы решили навестить его и заночевали в его хижине. Когда-то было сказано: «голос колокола побуждает обращать взор в глубины собственной души», точно так же и мы обрели возможность на некоторое время очиститься сердцем. К рассвету небо прояснилось, скоро настоятель проснулся, а вслед за ним, поднявшись, вышли из дома и остальные. Засияет на миг луна и снова застучит дождь - красота этого раннего часа переполняла душу, но слов, достойных ее, не находилось. Право, жаль, ведь мы совершили столь дальний путь для того лишь, чтобы полюбоваться луной. Небезызвестная дама, которая, не сумев сложить песню о кукушке, все никак не могла вернуться в столицу, наверняка была бы нам хорошим товарищем.

Неизменно светла
Куна, по кебу плывущая,
Но в разных обличьях
Является нам, пробиваясь,
Сквозь пелену облаков.

Настоятель

Мчится луна
По небу, а ветки роняют
Капли дождя.

Тосэй71

Заночевали в храме.
Так глядят, будто знают истину
Любованье луной.

Тосэй

Прилег под дождем
Бамбук, и тут же поднялся
Любованье луной.

Сора

Печальна луна.
Падают с храмовой крыши
Капли дождя.

Соха

Перед святилищем:

Этой сосны
Росток на свет появился
Осенью эры богов.

Тосэй

Как же хочется мне
Стряхнуть росинки со мха
На камне священном.

Соха

Поклоняются храму
олени - звучат так смиренно
Их голоса.

Сора

Домик в полях.
Журавли на полускошенном поле.
Деревенская осень.

Тосэй

Кто бы нанял меня
Сегодня ночным жнецом
Луна над деревней.

Соха

Сынок бедняка,
Рис готовясь толочь
Глядит на луну.

Тосэй

Листья батата
На выжженном поле. В деревне
Ожидают луну.

Тосэй

Луга:

Штаны бедняка
Прихотливым узором покрылись
В зарослях хаги.

Сора

Осеннее разноцветье.
Сытым коням не до трав
Порезвиться бы вволю.

Сора

Нежные хаги,
На одну лишь ночь приютите
Бездомного пса.

Тосэй


На обратном пути останавливаемся в доме Дзидзюна:

Здесь вейте гнездо,
В этом доме, где сушат солому,
Друзья-воробьи!

Хозяин

Дышит осень таким покоем
За оградой из криптомерий.


Вверх по реке
Тянут лодку... возьмите и нас
На встречу с луной

Сора

Последний пятый день серединного
осеннего месяца года Зайца эры Дзеке.




ЗАПИСКИ ИЗ ДОРОЖНОГО СУНДУЧКА


Внутри сотни костей и девяти отверстий находится нечто, и это нечто имеет временное прозвание - Кисея На Ветру - Фурабо. Возможно, так он назвал себя потому, что кисея и в самом деле легко рвется на ветру. Он давно питал слабость к «безумным строфам». И, в конце концов, решил посвятить им всю свою жизнь. Иногда, утомившись, он подумывал, уж не бросить ли ему это занятие, иногда тешил свою гордость мыслью, что со временем сможет превзойти прочих - такие противоположные чувства раздирали его душу, и из-за этой своей слабости так и не удалось ему обрести покоя. Одно время искал он продвижения по службе, но из-за этой слабости принужден был отступиться, одно время стремился к наукам, надеясь рассеять мрак своей глупости, но из-за этой слабости терпел неудачи, и, в конце концов, у него, бесталанного и неумелого, остался только один путь в жизни.
Японские песни Сайге, нанизанные строфы Соги78, картины Сэссю79, чайное действо Рикю80 проникнуты одним общим духом. К тому же всякое изящное искусство81 подчиняется естеству и дружит с четырьмя временами года. Коль скоро ты видишь, то не можешь не видеть цветы, коль скоро ты думаешь, - не можешь не думать о луне. Когда то, что ты видишь, не является цветами, ты все равно что грубый варвар. Когда нет цветов в твоих мыслях, ты подобен дикому зверю. Уйди от варварского, отвратись от дикости, подчинись естеству, вернись к естеству. В начале Богопокинутого месяца, когда погода была весьма переменчивой, я вдруг ощутил себя ничтожным листком, увлекаемым неведомо куда порывом ветра...

Странник -
Так называть меня будут отныне.
Первый дождик зимы.

И снова под сенью камелий
Буду искать я приют.

Вторую строфу сочинил некий Тётаро из Иваки83, он оказался вместе с нами в хижине Кикаку и любезно вызвался проводить меня «до заставы».

Нынче зима.
Вернешься же к нам с дарами
Из Ёсино.

Эти стихи, поднесенные мне благородным Росэном85, стали первым подарком, полученным в знак прощания: все старинные друзья мои, и близкие и далекие, все ученики поспешили проведать меня и выказать мне свое расположение - одни принесли стихи, песни и прочие сочинения, другие - узелки с монетами на «обувку». Мне можно было не утруждать себя, запасаясь едой на три месяца86. Легкое бумажное платье и теплое ватное, монашеский клобук, чулки - всем снабдили меня заботливо, так что ни иней, ни снег, никакие тяготы пути не были мне страшны. Некоторые устраивали катанье на лодках, задавали пиры в своих загородных домах, другие приходили с вином и закусками в мою травяную хижину, желая мне счастливого пути и сожалея о разлуке - словом, проводы получились излишне торжественными, создавалось впечатление, что собирают в путь чрезвычайно важную персону. Так вот, если говорить о путевых дневниках, то господин Ки, монах Тёмэй и монахиня Абуцу истощили красоту слога и исчерпали чувства, после них все были на одно лицо: довольствуясь последками предшественников, они не добавили к написанному ими ничего нового. А уж тем более это не по силам человеку столь неглубоких знаний и заурядных способностей. «Сегодня с утра шел дождь, с полудня прояснилось», «здесь растет сосна, там протекает такая-то река» конечно же, так может написать всякий, но ежели ты лишен неповторимости Хуана и новизны Су, то уж лучше молчи. И все же увиденные по дороге красивые пейзажи невольно запечатлеваются в сердце, иногда же так хочется поведать кому-нибудь о тяготах и лишениях, выпадающих на долю путнику, обретающему ночлег в горной гостинице или на деревенском постоялом дворе! Видя в этом один из способов уподобиться облакам и подчинить себя воле ветра, начинаешь записывать все, что остается в твоей памяти, собираешь воедино случившееся позже и происшедшее раньше, полагая при этом, что люди, принимая твои записи за невнятное бормотание пьяного или бред спящего, отнесутся к ним не всерьез, а «как придется».
Остановившись в Наруми:

«Взгляни, как темно
На Звездном мысу!» - не о том ли
Кричат кулики?


Мне рассказали о том, что однажды в этой гостинице изволил остановиться князь Асукаи Масааки, именно тогда он сложил песню:

Лучезарная
Столица так далека
От залива Наруми.
Морские просторы пред взором,
И им не видно конца.

- которую, собственноручно переписав, вручил хозяину.

До столицы
Еще полпути, а по небу плывут
Снежные тучи.

Решив навестить Тококу, который отшельником живет в местечке под названием Хоби в провинции Микава, я написал о том Эцудзину93, затем покинул Наруми и, воротившись примерно на двадцать пять ри, заночевал в Ёсида.

Пусть холодна
Эта ночь, если рядом спит друг,
Тепло на душе.

Проселочные дороги Амацу, узкие тропки, бегущие сквозь поля - там было особенно холодно из-за ветра, дующего прямо с моря.

Зимний день.
Тень одинокого путника
Леденеет в седле.

От деревни Хоби до мыса Ирагосаки, кажется, всего одно ри пути. Сам мыс является продолжением провинции Микава, от Исэ его отделяет море, но по какой-то неведомой причине в «Манъёсю» он был включен в число достопримечательностей Исэ. На песчаной косе этого мыса собирают раковины «гоиси». Кажется, люди их называют еще «белые ираго». На горе Хонэяма ловят соколов. Это крайняя точка на берегу Южного моря, куда они прежде всего опускаются, прилетая из заморских стран. Вспомнив о том, что соколы из Ираго тоже воспеты древними поэтами, я почувствовал себя еще более растроганным:

Сокола в небе
Оглядел - и так радостно стало!
Мыс Ираго.

Увидев, что в Ацута обновляют святилище:

Чистотою сверкает
Зеркало после шлифовки.
Снежинок цветы.

Некоторое время мы провели, отдыхая, в краю Хоса, где пользовались гостеприимством то одного, то другого местного жителя.

А ведь кто-то сейчас
По склонам бредет Хаконэ...
Утренний снег.

На поэтическом собрании в доме одного человека:

Складки расправив,
Степенно шагает взглянуть на снег
Бумажное платье.

Скорее вперед,
Будем глядеть на снег, пока
держат нас ноги.

На поэтическом собрании, устроенном одним человеком:

Ароматом влекомые,
Долго искали, и вот у сарая
Слива в цвету...

В те дни нас иногда навещали любители поэзии из Мино, Оогаки и Гифу, и вместе нанизывали мы строфы то полные циклы «касэн», то половинные в один лист. На десятый день месяца Бегающих наставников мы покинули Нагоя и направились в мои родные края.

Случайный ночлег.
Вспомнил вдруг - сегодня дома
«Очищают от сажи»

В селении Хинага, куда, как было сказано: «Из Кувана, изголодавшись, пришел101, нанял лошадь и дальше поехал верхом, когда же поднимался на холм Опираясь На Посох - Цуэцукидзака, то, поправляя седло, упал на землю:

Шел бы пешком,
У горы «Опираясь на посох»
Не упал бы с коня.

Я был так огорчен, что, сочиняя эти строки, совершенно позабыл о сезонном слове.

Родная деревня.
Над своей пуповиной плачу.
Сумерки года.

В последний день года, сожалея о расставании, до глубокой ночи пил сакэ, и в первый день года никак не мог пробудиться:

УЖ завтра-то
Не буду таким растяпой.
Весна в сиянии цветов.

Начало весны:

Новой весне
Минуло девять дней.
О поля, о горы!

Сухая трава.
Но уже поднимается марево -
На вершок или два.

В провинции Ига, в местечке Ава-но сё, есть древняя могила преподобного Сюндзё. В былые дни стоял здесь монастырь, который назывался, кажется, Гоходзансиндайбуцу-дзи, но лишь имя на века сберегло память о нем, от главного храма осталось одно подстенье, кельи тоже исчезли, уступив место полям да огородам, священные изображения, возвышавшиеся когда-то над землей на один дзе и шесть сяку, погребены под зеленым мхом, и лишь головы доступны почтительным взглядам паломников, одна только фигура преподобного Сюндзё пребывает в полной сохранности, являя собой неоспоримое свидетельство величия тех давних дней, и, глядя на нее, я чувствовал, как на глаза мои навертываются слезы. Каменные лотосы и львы грудами лежали в зарослях полыни и хмеля, казалось, взгляд улавливает и засохшие стволы деревьев сара.

На две сажени с лишним -
Высоко поднимается марево
Над камнями.

О том, да о сем
Упоминаешь невольно, глядя
На цветущие вишни,

В местечке Ямада провинции Исэ:

«Какие цветы
Цветут?» - названья не знаю,
Но аромат...

Обнажаться
Рано еще, просевает насквозь
Ветер второй луны

У храма Бодайдзан:

О печалях былых
Обители этой, поведайте мне,
Сборщики бататов.

Рюсёся

Прежде спрошу,
Как в здешних местах называют
Этот зеленый тростник?

Встречаю Сэцудо из дома Инспектора Адзиро:

На сливе
Новая ветка привита.
Чудно цветет.

Собрание в травяной хижине:

Рядом - поле бататов,
А ворота увиты хмелем
В нежной листве.

В саду у святилища нет ни одной сливы. Подумав, что должно быть тому какое-то объяснение, справился у управляющего, но он сказал мне, что никаких особых причин нет, просто слив здесь не было изначально, за исключением одной, которая растет позади жилища юных жриц.

Юные жрицы,
На ваше деревце сливы
Гляжу с умиленьем.

Пределы богов.
И вдруг - нежданно-негаданно
Успение Будды.

Была уже вторая половина месяца Яёи, когда мое беспокойное и изменчивое, словно цветы, сердце повлекло меня к новым вехам, а мысли устремились к цветам Ёсино. Человек, готовый разделить со мной радости и печали страннической жизни, - я сговорился с ним еще в Ирагосаки, - встретил меня в Исэ, а поскольку он собирался стать для меня чем-то вроде мальчика на побегушках, подпорой в пути, то и имя себе выбрал соответственное - Ман-гикумару. Звучало оно и в самом деле по-отрочески, в чем была особая прелесть. И вот, перед тем как выйти за ворота, написал я в шутку на шляпе своей: «Два путника, вместе вершащие путь и не задерживающиеся в движении своем между небесами и землей».

В Ёсино я тебе
Покажу цветущие вишни,
Дорожная шляпа.

В Ёсино ты увидишь
К тому же еще и меня,
Дорожная шляпа.

Мангикумару

Дорожная утварь, ежели ее много, становится помехой в пути, поэтому мы отказались почти от всего, но так или иначе пришлось взять с собой постельные принадлежности, по одному бумажному платью, что-то вроде плащей, тушечницу, кисти, бумагу, кое-какие лекарства, коробки с едой - все это мы связали в узлы и взвалили на плечи, получилась ноша весьма обременительная для человека со слабыми ногами, казалось, будто она тянет меня назад, в результате продвижение наше было еле заметным, зато дорожных мытарств изведали мы в избытке.

Добредешь еле-еле
До гостиницы, а у ворот -
Глициния в цвету.

В Хаиусэ:

Весенняя ночь.
В углу храма фигурка молящейся
Так прелестна!

В высоких гэта
Монах промелькнул в толпе.
Дождь и цветы,

Мангику

На горе Кадзураки:

Вот бы увидеть
Лик божества на рассвете
В сиянье цветов.

Мива. Вершина Тономинэ. Перевал Пуповина. Путь от Тономинэ к Драконьим вратам - Рюмон.

Над жаворонками
Отдыхаю в бескрайнем небе
На перевале.

Драконьи врата - Рюмон:

От драконьих ворот
Цветы привезу в подарок
Выпивохам-друзьям.

Любителям выпить,
Только им расскажу об этом
Водопаде в цветах.

Западная река - Нидзикко:

Шорохи-шелест...
То ли падают горные керрии,
То ли шумит водопада

Стрекозиный водопад - Сэйрэй-га таки.
Водопад Фуру находится в горах на расстоянии 25 те от святилища фуру-но мия.
Водопад Нунобики. В верховьях реки Икуга, в стране Цу.
Водопад Мино. По дороге через горы к храму Катиодзи.
Вишни:

Охота за вишнями.
Не похвально ли? - в день прохожу
По пять ри, а то и по шесть.

«Цветы да цветы
Целый день», - приуныл кипарис,
Но, может быть, завтра...

Веером
Взмахнув, зачерпну вина
Под опадающей вишней

Родник во мху:

Весенний дождь,
Сквозь ветки деревьев проникнув,
Звенит родником.

Три дня провел я с вишнями Ёсино, любовался рассветами и закатами, печальный свет предрассветной луны проникал в мою душу и полнил грудь, меня чаровали виды, воспетые некогда господином Регентом, я блуждал по тропам в поисках веток, надломленных рукой Сайге, вспоминал строки, когда-то оброненные здесь Тэйсицу: «Вот это да!..», сам же не умел найти ни единого слова, да, как это ни досадно, бесполезные уста мои неизменно оставались замкнутыми. Стремление к прекрасному, заставившее меня пуститься в путь, было воистину неукротимо, но вот я здесь и не могу ничего сказать прискорбное обстоятельство!
Гора Коя:

О мать, о отец...
Такая тоска в душе -
Плачут фазаны.

Облетают цветы.
Как же стыдно узла на макушке!
Обитель в горах...

Мангику

Песенная Бухта - Вака-но ура:

Уходит весна.
В Песенной бухте ее
Догнать удалось.

Монастырь Кимиидэра.
Ступни мои были стерты до крови, я невольно вспомнил о переправе Сайге через реку Тэнрю и подумал, что, наверное, мало чем от него отличаюсь, когда же пошел нанимать лошадь, мне на память пришел давний случай с разгневанным отшельником. Красота гор, равнин, морей и побережий представляется мне проявлением созидательной деятельности высших сил, я устремляюсь сердцем вослед за идущими по пути освобождения от привязанностей, ищу истину, открывающуюся человеку, посвятившему себя служению прекрасному. Я покинул свое жилище, и нет у меня желания обзаводиться скарбом. Руки мои пусты, а потому неведомы мне дорожные страхи. Свой размеренный шаг предпочел я дорожному паланкину, и лакомее мяса мой скромный ужин. Где пожелаю, там и остановлюсь передохнуть, когда захочу, тогда и продолжу идти дальше. Только две каждодневные заботы имею. Как бы найти подходящее пристанище на ночь, да где бы раздобыть прочные сандалии по ноге - вот и все мои немудреные желания. Одно настроение является на смену другому, каждый новый день рождает новые чувства. А уж если случится встретить на пути человека, хоть немного сведущего в прекрасном, радость просто безмерна. Впрочем, даже если случай посылает тебе человека, которым в обычное время ты непременно бы пренебрег, полагая его косным и твердолобым, разговорившись с таким где-нибудь в глуши, или вдруг обнаружив его в заброшенной землянке или в заросшей хмелем хижине, испытываешь такое чувство, будто среди камней или битой черепицы обнаружил драгоценный камень, будто в грязи нашел золотой слиток, сразу же представляешь себе, как ты об этом напишешь или расскажешь кому-нибудь - право же, это одно из главных удовольствий, выпадающих на долю страннику. День смены одежд:

Теплый халат
Скинув, взвалил на плечи.
День смены одежд.

Ушел из Ёсино.
Как хочется ватное платье продать
День смены одежд.

Мангику

В день Омовения Будды, бродя по Нара от одного храма к другому, увидел, как олениха родила олененка - удивительно, что это произошло именно сегодня:

День Омовения.
Вместе с Буддой сегодня родился
Олененок.

Увидев священную картину, на которой было изображено, как Гандзин128, настоятель монастыря Сё-дайдзи, плывя по морю в страну Ямато, преодолевает семьдесят несчастий, и как в конце концов его ослепляет соленый морской ветер...

Сверкает листва.
Как хотел бы стереть я слезы
С глаз незрячих твоих.

В Нара расстаюсь со старыми друзьями:

Рога оленя,
Вот и пришла пора
В стороны разойтись

В Осака, в доме у одного человека:

Ирисы.
Беседа - вот и еще одна
Услада в пути,

Сума:

Луна, она здесь,
Но будто бы нет ее в небе
Лето в Сума.

Гляжу на луну,
Но все не хватает чего-то
Лето в Сума.

Стоит середина месяца Зайца, и небо, еще окутанное неясной дымкой, пленяет изысканной красотой, в эти быстротечные ночи луна особенно прекрасна, она льет свой свет вниз на горы, уже темнеющие молодой листвой, тут откуда-то со стороны моря начинает брезжить рассвет, невольно наводящий на мысль о том, что пора бы прилететь и кукушке. Вот уже в предгорьях румянятся волны злаков, а вдалеке, возле рыбачьих хижин, туман, постепенно рассеиваясь, открывает взору слабо колышущиеся маки.

Лица рыбаков
Возникают первыми в утренней мгле.
Цветущие маки.

Сума делится на Восточное Сума, Западное Сума, Прибрежное Сума, и трудно понять, чем промышляют в каждой из этих трех местностей. У всех на слуху песня «с трав морских капли соли стекают...», но и этим промыслом, похоже, в наши дни уже никто не занимается. Здесь ловят сетями рыбу, которая называется кисуго, и сушат ее прямо на берегу, раскладывая на мелком песке, отчего рыбу часто таскают вороны. Некоторые, вооружившись луками, пугают их, но вряд ли это можно считать занятием, достойным рыбака. Подумав однако, что, быть может, они пытаются таким образом сохранить память о некогда разыгравшихся здесь сражениях, я почувствовал себя пристыженным и, преисполненный тоски по прошлому, решил подняться на вершину Тэцукаи - Железного Посоха. Отроку, который был моим проводником, видно, не по душе это пришлось, во всяком случае, он под разными предлогами попытался уклониться, я же, как мог, старался задобрить его, обещал накормить в чайной лавке у подножья, словом, являл собой фигуру растерянную и жалкую. Моему провожатому было, очевидно, года на четыре меньше, чем тому деревенскому молодцу, которому, как известно, исполнилось шестнадцать, тем не менее он вынужден был сопровождать меня на пути в несколько сотен дзе, вдвоем мы карабкались на крутые и извилистые, как бараньи кишки, утесы, не раз готовы были сорваться вниз и чудом удерживались, цепляясь за ветки азалий, за стебли низкорослого бамбука, задыхались, обливались потом, словом, прошло немало времени, прежде чем мы оказались наконец у Облачных врат, - и, разумеется, этим я обязан стараниям моего ненадежного вожатого.

Рыбак из Сума.
Кончик стрелы направлен вверх
Не там ли кричит кукушка?

Кукушка.
Там, где вдали замирает твой крик, -
Остров в тумане.

Храм Сумадэра.
Нет музыкантов, но флейта звучит
В тени под деревьями..

Ночлег в Акаси:

В ловушке-горшке
Видит случайные сны осьминог
Под летней луной.

«Вряд ли на свете существует место, где осень столь же уныла» так кажется, было сказано. И в самом деле, истинная красота этого залива раскрывается именно осенью. Невозможно передать словами то уныние, ту печаль одиночества, которые овладели мной. «Будь сейчас осень, - думал я, - мне бы наверняка удалось выразить хоть малую долю своих чувств». УВЫ, так часто думают люди, не подозревающие о том, что им просто недостает сообразительности. Остров Авадзи виден как на ладони, справа и слева от него заливы Сума и Акаси. Не в подобном ли месте было сказано: «Земли У и Чу простираются к востоку и к югу...». Человек понимающий, увидев этот пейзаж, наверняка нашел бы, с чем его сопоставить.
Позади меня, за горой, деревенька под названием Таи-но хата - она считается родиной девиц Мацукадзэ и Мурасамэ. Еще дальше тянутся грядой вершины гор, где-то там пролегает дорога в Тамба. От прежних времен сохранились такие зловещие названия как Хатибусэнодзоки - «Загляни в горшок-ловушку» или Сакаотоси - «Катись кувырком», если же, встав у сосны с колоколом, посмотреть вниз, то прямо под собой увидишь дворец Ити-но тани. Думы уносятся к смутам тех давних времен, к тем далеким сражениям, и образы прошлого один за другим, как живые, проходят пред мысленным взором, - вот госпожа Нии-но амагими с малолетним государем на руках, запутавшись в подоле госпожи Нёин, падает на дно лодки, вот многочисленные дамы, прислужницы и служанки поспешно укладывают разную утварь, заворачивают в одеяла и коврики лютни-бива и цитры-кото и бросают их в лодку, вот угощение, приготовленное для государя, упав в воду, становится кормом для рыб, вот шкатулки для гребней, опустившись на дно, смешиваются с морскими травами, - да, горести многих веков хранятся на дне этого залива, и не звучит ли неизбывная тоска даже в плеске белопенных волн?..




ПУТЕШЕСТВИЕ В САРАСИНА


Осенний ветер дул мне в грудь и будоражил душу, постоянно искушая отправиться в Сарасина и полюбоваться луной над горою Обасутэ, да и попутчик нашелся - человек по имени Эцудзи, подстрекавший меня вступить вместе с ним на путь ветра и облаков. Дорога Кисо вьется по диким и крутым горным склонам, поэтому, опасаясь, что столь тяжелый путь окажется нам не по силам, Какэй послал слугу проводить нас. Слуга, хотя и проявлял изрядное рвение, оказался весьма ненадежным: по-видимому, непривычный к дорожным обстоятельствам, он вел себя крайне бестолково и все путал, что было, впрочем, скорее забавно.
По дороге повстречался нам монах, лет так около шестидесяти. В нем не было ничего примечательного или необыкновенного, мрачный и угрюмый, он шагал, семеня и задыхаясь, согнутый столь тяжелой ношей, что мои спутники, невольно пожалев его, взяли у него поклажу, связали ее вместе с теми вещами, что каждый нес на спине, взвалили узлы на лошадь, а сверху всего этого посадили меня. Над головой нависали причудливые горные вершины, слева несла свои воды широкая река, ее обрыв пугал своей бездонной глубиной, ровной земли не было ни пяди, поэтому в седле я не чувствовал себя покойно. Жестокие муки не прекращались ни на миг.
Проехав по навесному мосту и, миновав стремнину Нэдзамэ с ее причудливыми камнями, приблизились к перевалам Сару-га баба и Тати, дорога, петляя него и извиваясь, поднималась все выше и выше, ощущение было такое, будто блуждаешь в облаках. Даже у идущих пешком темнело в глазах, душа уходила в пятки и подкашивались ноги, однако сопровождавший нас слуга как будто не испытывал ни малейшего страха: он постоянно задремывал в седле, каким-то чудом удерживаясь на лошади, вчуже смотреть на и то было жутко. Глядя на теснившиеся внизу утесы, я подумал, что, наверное, именно таким является взору Будды наш суетный мир, в самом деле, даже оглядываясь на собственную жизнь, я понимаю, как стремительно изменяется все вокруг, право, по сравнению с этим миром даже водоворот Наруто в Ава кажется безмятежной гладью.
К вечеру, подыскав себе изголовье из трав, мы достали дорожные тушечницы, устроились под лампой и, вспоминая пейзажи, которые днем показались нам достойными внимания, восстанавливая в памяти строфы, случайно сорвавшиеся с губ, принялись, полузакрыв глаза, бить себя по головам и издавать такие тяжкие стоны, что монах, очевидно вообразив, что мы удручены мыслями о превратной участи странника, вознамерился нас утешить. Он стал рассказывать о местах, куда ходил паломником в молодые годы, о нескончаемых благодеяниях и чудесных милостях Будды Амиды, о разных, по его мнению, диковинных случаях из своей жизни... Его бесконечные рассказы мешали нам, не позволяя отдаться своим изящным занятиям, и ни одной строки создано не было. Однако, в комнату сквозь щель в стене проникал, просачиваясь меж ветвями деревьев, лунный свет, которым ранее мы, увлеченные сочинительством, пренебрегаЛИ, издалека доносились звуки трещоток и перекликающиеся голоса оленей. Воистину все, что сеть печального и прекрасного в осени, было сосредоточено в этом месте. «Не почтить ли нам луну, отведав вина?» - сказал я, и нам подали чашечки для сакэ. Они были лаковые, чуть крупнее обычных и украшены весьма посредственным узором. Столичные жители скорее всего сказали бы, что они слишком грубы, и не притронулись бы к ним, но нам они показались неожиданно занятными, зеленоватые пиалы и чашечки из нефрита тоже были чрезвычайно уместны в такой глуши.

Вдруг захотелось
И ее расписать узорами
Луна над гостиницей.

Висячий мост.
За него цепляются что было сил
Плети плюща.

Висячий мост
Увидишь, и тут же вспомнится:
«Передача коней»

Растаял туман.
Висячий мост взору открылся
До последней доски.

Эцудзин

Гора Обасутэ:

Плачущая старуха
Увидится вдруг, как живая.
Вместе глядим на луну.


Шестнадцатый день
Луне, а мы еще здесь -
Уезд Сарасина.

О, Сарасина!
Три ночи подряд гляжу на луну,
На небе ни тучки.

Эцудзин

О, как хрупки!
А роса с каждым мигом обильней
Оминаэси148.

Пронизывают насквозь
Горечь тертой редьки порывы
Осеннего ветра.

Каштаны Косо.
Для людей из зыбкого мира
Лучший гостинец.

Проводы, встречи,
Расставанья, а в завершенье
Осень Кисо.

Дзэнкодзи:

Лунный свет
Четыре ученья, четыре теченья
Единая суть.

Подхваченный ветром,
Несется куда-то камень.
Ураган над Асама.




ПО ТРОПИНКАМ СЕВЕРА


Луна и солнце - лишь гости, что пройдут по сотням лет-веков, сменяющие друг Друга годы - токе странники. Тот, кто, садясь в ладью, подчиняется воле волн, равно как и тот, кто встречает старость, держась за поводья, жизнь свою превращают в странствие, странствие становится их единственным прибежищем в мире. Да, многие славные мужи древности встретили смерть в пути. Вот и я, не помню с какого уж времени, был, подобно клочку облака, подхвачен ветром странствии, и, снедаемый желанием бродяжничать, долго скитался по морским побережьям, пока наконец прошлой осенью не смел старую паутину со стен своей полуразвалившейся хижины в верховьях реки, однако едва год успел подойти к концу, как меня стало одолевать желание увидеть первую весеннюю дымку над заставой Сиракава, казалось, некий бог-искуситель, овладев моей душой, поверг ее в безумие, казалось, бог-покровитель путников влек меня в путь, вещи валились из рук, и в конце концов я залатал прорехи на штанах, поменял шнурки на шляпе, прижег себе моксой точку «санри» под коленом, и, помышляя лишь о луне над Мацусима, передал свое жилище другому человеку, а сам перебрался в хижину Сампу.

Бремя новых жильцов
Пришло, стала лачуга моя
Приютом для кукол.

УХОДЯ, набросал на листке бумаги восемь «лицевых строф» и прикрепил его к столбу хижины.
Настал последний седьмой день третьей луны, тускло светится рассветное небо, луна еще видна, но сияние ее уже не такое яркое, вдали смутно вырисовывается вершина Фудзи, взглянув на которую, я невольно устремляюсь мыслями к вишням УЭНО и Яна-ка - право, когда же снова?.. - и сердце сжимается от безотчетной тоски. Мои близкие, собравшиеся еще с прошлого вечера, проводили меня до лодки. В местечке, название которому Сэндзю, поднялся я на борт, думы о предстоящем пути в три тысячи ри тяжестью легли на сердце, и, стоя на этом призрачном распутье, я проливал слезы.

Расстаемся с весной.
Плачут птицы, и даже у рыб
Слезы из глаз.

Для этих строк я впервые открыл свою дорожную тушечницу, а ведь еще не было сделано и шага по лежащему передо мною пути. Люди стояли на берегу и смотрели мне вслед, пока лодка моя не исчезла вдали.
В нынешнем году, то есть во втором году Гэнроку, вдруг придумал я отправиться паломником по дальним дорогам Муцу и Дэва, и хотя беспрестанно сокрушался о том, что волосы мои побелеют под небом чужбины, все-таки решился, влекомый легкомысленной надеждой увидеть пределы, которые доселе видывать не приходилось, хотя молва о них давно уже долетала до моего слуха, а там, ежели повезет, целым и невредимым вернуться домой; решившись же, пустился в путь и вот добрел до постоялого двора, расположенного в местечке под названием Сока. Более всего страдал я от ноши, обременявшей мои костлявые плечи. Выходя, я не собирался брать с собой никаких вещей, однако же разве мог я обойтись без бумажного платья для защиты от ночных холодов, легкого халата, плаща и зонтика на случай дождя, тушечницы и кисти? К этому добавились еще и прощальные дары, от которых нельзя было отказаться... Конечно же, все эти вещи доставят мне немало мучении в пути, но пришлось смириться.
Поклонились святилищу Ясима в местечке Муро - Пещера. Вот что рассказал мой спутник, Сора: «Здешнее божество именуется Девой Цветения Цветов на деревьях - Ко-но-хана-но-сакуя-бимэ, и едино оно с божеством горы Фудзи. Когда Дева Цветов, выполняя данный ею обет, была заточена в пещеру, выхода не имеющую, и предана огню, из чрева ее появился бог Хоходэми-но микото, после чего место это и стали называть Муро - Пещера. По этой же причине появилось множество песен, воспевающих дым над святилищем Ясима в Муро. Рассказывают также, что в здешних местах запрещено есть рыбу под названием коносиро».
На тридцатый день остановились на ночлег у подножия горы Никко. Хозяин сказал: «Меня называют Будда Годзаэмон. Люди прозвали меня так потому, что прямодушие полагаю я незыблемой основой всего своего существования. Надеюсь, что ничто не помешает вам на эту ночь устроить свое ложе из трав в моем доме и насладиться покоем». Присмотрелся я к хозяину повнимательнее, любопытствуя, что еще за Будда, явившись в наш полный скверны мир, на нашу покрытую пылью землю, хочет помочь каким-то нищим монахам-паломникам, и оказалось, что он невежествен и темен, только и есть у него, что прямодушие. Воистину, он принадлежит к тем, близким к человеколюбию людям, которые тверды, настойчивы и скупы на слова, более же всего достойна уважения его душевная чистота, коей в полной мере он наделен от рождения.
На первый день месяца Зайца поднимаемся на священную гору. Когда-то в древности эту гору называли Футара - гора Двойного Запустения, но когда великий учитель Кукай основал здесь монастырь, он изволил изменить ее название на Никко - гора Солнечного света. Верно, прозрел он грядущее, удаленное от него на тысячу лет: ныне свет, от этой горы исходящий, озаряет просторы небес, благодать достигает самых отдаленных уголков земли, и все четыре сословия пребывают в мире и покое. Но вот, кое-какие обстоятельства вынуждают меня отложить кисть.

О, благодать!
Сквозь нежную зелень, первую зелень -
Солнечный свет.

Вершина горы Курогами - Черные пряди тянута дымкой, на ней еще белеет снег.

Обривши главу,
Платье сменил на горе
Черные пряди.

Сора

Сора принадлежит к роду Мукаи, раньше его называли Согоро. Поселившись в тени моей банановой пальмы, он, не жалея сил, собирал для меня хворост и черпал воду. Теперь же, радуясь возможности полюбоваться вместе со мною видами Мацусима и Кисаката и, одновременно, желая по мере сил облегчить мне дорожные тяготы, он на рассвете того дня, когда решено было двинуться в путь, обрил себе главу, облачился в черное платье монаха и взял себе новое имя - Сого, что значит - Проникший в основы. Потому-то он и сочинил стихотворение о горе Черные пряди. Особенная крепость ощущается в словах «платье сменил».
Если подняться в горы чуть больше, чем на двадцать те, то увидишь водопад. Поток воды, возникнув на миг на вершине грота, с высоты сто сяку стремительно низвергается на изумрудное ложе из громоздящихся камней и скал. Поскольку водопадом принято любоваться, укрывшись в находящейся позади пещере, то и называют его Урами-но таки - Водопад, На Который Глядят Сзади.

Ненадолго
За водопадом укрылся - так начинаю
Летний пост.

В Насу, в местечке, которое зовется Куробанэ, живет один мой знакомец, и, предпочтя самый короткий путь, мы двинулись прямо через поля и луга. Пока шли по направлению к видневшейся вдалеке деревне, пошел дождь и смерклось. Остановились на ночь в крестьянском доме, а утром снова побрели по полям. По пути нам попались пасущиеся на лугу лошади. Заметив неподалеку косившего траву человека, я стал умолять его одолжить нам лошадь, и он, даром что грубый мужик, оказался не лишенным чуткости. «Не знаю, как и быть, - сказал он, - но боюсь, что не знакомым со здешними местами путникам недолго и заблудиться в этих бесконечных лугах. Возьмите же лошадь, а когда доедете до цели, отправьте ее назад»,- с этими словами он дал нам лошадь. Двое ребятишек побежали за ней по пятам. Девочку звали Касанэ. Это непривычное слуху имя звучало так нежно, что Сора сказал:

Касанэ -
Такое имя под стать
Нежной гвоздике.

Наконец мы добрались до человеческого жилья и, привязав мешочек с монетами к седлу, отправили лошадь обратно.
В Куробанэ мы навестили человека из монастыря Дзёбодзи, управляющего при местном властителе. Велика была радость хозяина при виде неожиданных гостей, в нескончаемых беседах потекли дни и ночи, брат хозяина, имя которому Тосуй, тоже навещал нас, не пропуская ни единого утра, ни единого вечера, иногда он зазывал нас к себе, иногда нас приглашали другие его родственники, так день проходил за днем. Однажды отправились мы побродить по окрестностям, посмотрели на то место, где когда-то гоняли собак, потом, раздвигая мелкий тростник Насу, прошли к древнему погребению Тамамо-но маэ. Оттуда двинулись к святилищу бога Ха-тимана. Мне рассказали, что именно к этому божеству обращался Ёити, когда, готовясь пустить стрелу в веер, воззвал: «Особо уповаю на тебя, о бог-защитник родного края, покровитель рода моего, истинно всемогущий бог Хатиман», и благоговением исполнилась душа. Когда стемнело, мы вернулись в дом Тосуя.
Неподалеку есть храм секты монахов-заклинателей Комёдзи. Туда тоже были мы приглашены и ПОсетили молельню Эн-но гёдзя.

Летние горы.
Чудотворным гэта поклонившись,
Отправляемся в путь.

В той же провинции есть храм Унгандзи, а позади него в горах сохранились следы кельи преподобного Бутгё.
Помню, рассказывал он мне, как однажды, взяв уголек от соснового факела, написал на скале:

Шириной и длиной -
В два аршина она, не более-
Моя келья из трав.
Да и этого слишком много,
И когда бы не лили дожди...

Мне захотелось взглянуть на остатки этой кельи, но едва я взял в руки посох и приготовился двинуться к монастырю Унгандзи, нашлось немало людей, которые загорелись желанием пойти туда же, одни пригласили других, и в конце концов собралось шумное общество молодых людей, так что мы и не заметили, как добрались до подножья гор. Обступившие нас склоны казались неприступно дикими, горные теснины уходили вдаль, вокруг чернели сосны и криптомерии, зеленел напитанный влагой мох, и хотя стояла уже четвертая луна, все еще было холодно. Когда знаменитые десять видов Унгандзи остались позади, мы перешли через мост и вошли в ворота.
Очень скоро мы уже карабкались вверх по склону горы за монастырем в поисках места, где когда-то была келья Буттё, и вдруг обнаружили ее рядом с маленькой каменной пещерой на самом верху утеса. Право, мы словно увидели Заставу смерти наставника Мяо или хижину на утесе Фаюня!

Дятел, и тот
Эту хижину не разрушит...
Летняя роща.

Такие случайно пришедшие в голову строки оставил я на столбе.
Из Куробанэ мы направились к Смертоносному Камню - Сэссёсэки179. Управляющий дал нам лошадь. Человек, который вел ее под уздцы, попросил: «Напишите мне стихи». «Что за изысканная просьба», - подумал я и тут же сочинил:

Наискосок
Через поле веди коня,
Кукушка.

Смертоносный Камень находится у подножья горы, там, где бьют горячие ключи. Ядовитые газы, источаемые камнем, еще не утратили своей силы, земля вокруг сплошь покрыта мертвыми пчелами и бабочками, так что невозможно разглядеть даже, какого цвета песок.
Ива у ручья находится в селении, которое называется Асино, ее и теперь можно найти на меже, разделяющей поля. Правитель этих земель, чиновник налогового ведомства, неоднократно писал мне: «Как хотел бы я показать тебе эту иву», а я все думал: «Ах, когда же?» - и вот сегодня наконец стою в ее тени.

Поля клочок
Возделан. Вокруг ни души.
Ах, эта ива...

Прошло немало безотчетно-томительных дней, но вот наконец мы добрались до заставы Сиракапа, впереди лежал ясный путь, и чувства наши обрели долгожданный покой. Недаром здесь когда-то искали возможности отправить письмецо в столицу... Застава же эта одна из знаменитых трех застав', и человек, к изящным занятиям склонный, не может равнодушно пройти мимо. Ветер осени свищет в ушах, вспоминаются алые листья кленов, и покрытые молодой листвой деревья кажутся особенно прекрасными. Рядом со сверкающими белизной цветами унохана пышно цветет белый терн, право, вряд ли и снежный пейзаж был пленительнее. Невольно вспоминается запечатленный кистью Киёсукэ случай, происшедший некогда с одним человеком, который, переезжая через эту заставу, переоделся в нарядное платье.

Украшу хоть шляпу
Цветком унохана в честь
Знаменитой заставы.

Сора
Мы продвигались все дальше, и скоро переправились через реку Абукума. Слева - высокие горы Аидзунэ, справа - горная гряда, за которой лежат земли Иваки, Сома, Михару-но сё, Хитати, Симоцукэ. Когда мы проходили по Болоту Отражений - Кагэну-ма, небо было затянуто тучами, и на дороге ничто не отражалось.
На станции Сукагава мы навестили Токю, и он задержал нас на несколько дней. Прежде всею он спросил: «С чем прошли вы через заставу Сиракава?» И мы принялись рассказывать: «Измученные долгой дорогой, мы испытывали сильнейшую усталость и телесную, и душевную, к тому же заворожили нас окрестные виды, думы о прошлом истерзали сердце, и мысли наши были слишком неповоротливы. Но поскольку упускать такой случай показалось тем более обидным, то вот...

Вот первая встреча
С поэзией Севера - песня.
"Сажающих рис".

К этой строфе была сочинена вторая, затем и третья, и в конце концов образовалось целых три свитка.
Рядом с постоялым двором в тени большого каштана жил удалившийся от мира монах. Место это показалось мне очень тихим и уединенным, - наверное, так же было в тех далеких горах, где собирали конские каштаны «тоги», и я записал на первом попавшемся листке бумаги:
«Слово "каштан" - пишется знаками западное" и "дерево". Полагая, что связано оно с Чистой землей на Западе, Просветленный Гёги всю жизнь свою из этого дерева делал себе посохи и столбы для хижины.

Люди этою мира
Пройдут мимо, цветов не заметив.
Каштан у стрехи».

Если выйти из дома Токю и пройти около пяти ри, то там, за постоялым двором Хивада, Асака. Совсем недалеко от дороги. Место вокруг болотистое. Приближалось время срезать водяной рис кацуми, поэтому я стал расспрашивать людей: «А какую траву называют ханакацуми?» - но не нашлось ни одного, кто бы это знал. Пока мы ходили по болотам, твердя: «Кацуми, кацуми», солнце опустилось за края гор. От Двух сосен - Нихонмацу повернули направо и, взглянув на каменную пещеру Куродзука, заночевали в Фукусима.
Когда рассвело, мы отправились на поиски селения Синобу, желая посмотреть на камень Со Смятенным Узором. Расположенное у подножья горы селение оказалось совсем маленьким, а сам камень наполовину ушел в землю. Какой-то деревенский мальчишка, подойдя, рассказал нам следующее: «В старину камень находился на вершине вон той горы, но жители деревни, рассердившись на прохожих, которые рвали зеленые злаки, чтобы испытать их на камне, сбросили его в долину, и он упал передом вниз». Что ж, похоже на правду.

Сажая ростки,
Руки, привыкшие красить ткань,
Так же проворно снуют...

Миновав переправу Лунный круг - Цуки-но ва, мы оказались у постоялого двора, название которому - Над стремниной - Сэ-но уэ. Место, где когда-то стоял дом правителя Сато, находится на расстоянии одного с половиной ри отсюда, если, повернув налево, идти вдоль края юр. Узнав, что это где-то на равнине Сабано, неподалеку от селения Иидзука, мы пошли туда, влекомые желанием непременно отыскать то, что осталось от этого славного жилища, и в конце концов оказались у Круглой горы - Маруяма. Здесь-то и находилась когда-то усадьба правителя Сато, Местные жители показали нам место у подножья, где можно было различить остатки главных ворот. Слушая то, что они рассказывали, я проливал слезы, к тому же рядом в старом храме сохранились погребальные камни всех домочадцев. Особенно тронули меня таблички с именами двух невесток. «Даром, что женщины, слава об их отваге разнеслась по всему миру!» - подумал я, и рукава мои увлажнились. Вот вам и Камень Льющихся слез, не так уж он далеко! Когда я вошел в храм и спросил чаю, оказалось, что в этом храме как драгоценные реликвии хранятся большой меч Ёсицунэ и дорожный сундучок Бэнкэя.

Меч, сундучок -
В дни пятой луны поставьте и их
Рядом с бумажным змеем.

А было это в первый день пятой луны. В ту ночь заночевали в Иидзука. Там есть горячие ключи, поэтому мы сначала побывали в купальне, потом завели речь о ночлеге, и попали в очень бедный дом с обстановкой просто-таки нищенской, циновки лежали там прямо на земляном полу. Фонарей тоже не оказалось, воспользовавшись скудным светом от тлевших в очаге углей, мы кое-как устроили себе ложе и сразу же легли. Ночью гремел гром, все время лил дождь, крыша протекала прямо над тем местом, где мы лежали, блохи и комары кусались нещадно, так что уснуть не удалось. В довершение всего у меня начался приступ давно мучившей меня хронической болезни, и я едва не испустил дух. Но вот наконец рассвело, и мы снова тронулись в путь. После дурно проведенной ночи я чувствовал себя неважно, поэтому мы наняли лошадей и поехали до станции Кори верхом. Хоть и тревожился я, не зная, позволит ли мне недуг одолеть лежащий впереди далекий путь, но все-таки постепенно сумел укрепить свой дух, да и в самом деле, коль скоро решился я пуститься в скитания по глухой провинции смиренным паломником, коль скоро отказался от мирской тщеты и постиг бренность суетных устремлений, то, даже если и суждено мне встретить смерть в пути, значит такова воля небес, - черпая бодрость в таких мыслях, я верно и свободно продвигался вперед, и скоро мы миновали Датэ-но Оокидо.
Когда остались позади замки Сироиси и Абумидзури и мы оказались в уезде Касадзима, то сразу же спросили у людей, где находится могила То-но тюдзё Санэкаты. «Вон видите, справа вдали у подножья гор виднеются две деревеньки, - ответили нам, - их называют Минова и Касима. Там-то вы и найдете и само святилище бога-покровителя путников, и знаменитые "сухие стебли травы"». Мы чувствовали себя совершенно разбитыми, ибо дороги из-за летних ливней были скверными, а потому, взглянув на святилище издалека, не задерживаясь, двинулись дальше. Подумав, что в период летних дождей весьма кстати оказаться в Минова - Круг Плаща или в Касадзима - Остров Дорожной Шляпы, я сложил:

Остров Дорожной Шляпы,
Где он? Размокли дороги
В пору Пятой луны.

Заночевали в Иванума.
Сосна Такэкума и в самом деле приводит в изумление. Ясно, что дерево не утратило своего прежнего вида - раздваивается от самых корней. И уж конечно, сразу вспоминается монах Ноин. Кажется, в те давние времена человек, который был назначен правителем в страну Митиноку, приказал срубить эту сосну и сделать из нее сваи для моста через реку Наторигава, во всяком случае, не зря же Ноин сказал: «Не осталось и следа». Вот так одни поколения срубали сосну, другие ее снова сажали, однако ныне она выглядит так, как подобает выглядеть тысячелетней сосне, и радует взоры своим благолепием.

Сосной Такэкума
Предстань перед взором путников,
Поздняя вишня.

Такое стихотворение я получил на прощанье от человека по имени Кёхаку.

Ещё глядя на вишни,
Помышлял о сосне, вот она, предо мной.
Третья луна позади.

Переправившись через реку Наторигава, оказались в Сэндае. Сегодня как раз устилают крыши листьями ириса. Подыскав место для ночлега, решили остаться в Сэндае на несколько дней. Здесь живет художник, которого зовут Каэмон. Прознав, что ему не вовсе чужды возвышенные чувства, мы свели с ним знакомство. Он сообщил, что сумел разыскать многие воспетые поэтами места, о которых в наши дни почти никто ничего не знает, и целый день водил нас по окрестностям. В Миягино буйно разрослись хаги, невольно напоминая о том, как прекрасно здесь должно быть осенью. В Тамата, Ёконо и на Холме Азалий - Цуцудзигаока как раз цвел подбел - асэби. Были мы и в сосновом лесу, куда не проникали даже солнечные лучи, наверное, именно это место и называется Коносита - Под Деревьями! Видно, столь же обильная роса выпадала и в старину, не зря поэт сказал: «Челядинец, постой...». Осмотрели храм Якуси и святилище Небесного Бога, а тут вскоре и день преклонился к вечеру. Каэмон еще и набросал на бумаге острова Мацусима и Сиогама, а также другие достойные внимания места, и рисунок преподнес нам. Кроме того, он подарил нам на прощанье две пары плетеных сандалий-варадзи с темно-синими шнурками. Вот в подобных-то мелочах и выявляется истинная сущность таких чудаков любителей прекрасного.

Ирисы.
Ими привяжем к ногам сандалии,
Чем не шнурки?

Поглядывая на рисунок, подаренный нам Каэмо-ром, мы продвигались вдоль гор по Северной узкой тропе, там растет десятиволоконная осока. Говорят, что и теперь каждый год из этой осоки плетут циновки и подносят их местному правителю.
Памятный камень Кувшин находится возле замка Тага в селении Исикава.
Камень этот имеет в высоту что-то около шести с лишним сяку, а в поперечнике - около трех сяку. Отодвинув рукой мох, можно заметить чуть видные письмена. Они означают расстояние до всех четырех границ провинции. Еще там написано: «Замок сей был построен в первом году эры Дзинки господином Оно Адзумандо, начальником Управления Охраны и надзирателем местных земель. В шестом году эры Тэмпё-Ходзи он был перестроен господином Эми Асакари, советником, военным правителем земель Токайдо и Тосандо. Первый день двенадцатой луны». То есть этот камень относится скорее всего ко времени правления государя Сёму.
Хотя и дошли до наших времен многие возникшие еще в глубокой древности «изголовья песен», все же - горы рушились, реки меняли русла, прокладывались новые дороги, камни врастали в землю, деревья старели, на смену им подрастали новые - так шло время, одно поколение уступало место другому, и весьма трудно теперь различить их следы, однако вот перед нашим взором несомненная память, оставшаяся от тысячелетий и донесшая до нас думы и чаяния древних людей. Вот и награда паломнику, вот ради чего стоило задержаться в этом мире - забыв о мытарствах долгого пути, я стоял, проливая слезы.
После этого мы побывали у реки Тамагава в Иода, и в Оки-но иси. На горе Суэ-но Мацуяма стоит монастырь, он называется Массёдзан. Между соснами повсюду виднеются могилы, и печаль моя еще более умножилась: «Вот он каков, конец клятв «станем птиц неразлучной четою, будем раздвоенной веткой расти», а тут как раз из бухты Сиогама-но ура донесся звон вечернего колокола. Пасмурное небо пятой луны чуть посветлело, в тусклом лунном слете казалось, что остров Магаки-га сима совсем близко. Цепочкой тянулись к берегу рыбачьи лодки, прислушиваясь к голосам рыбаков, делящих рыбу, я понял чувства того человека, который сказал когда-то: «с печалью гляжу, как спускают на воду лодку...», еще большая грусть овладела душой. Вечером слепой монах, перебирая струны лютни-бива, пел то, что называют обычно «дзёрури северных провинций». Это было не Хэйкэ , и не Ковакамаи, а какой-то громкий деревенский напев, звучавший весьма назойливо, ибо исполнитель находился совсем рядом с нашими изголовьями, но поскольку он не забывал о местных традициях, мелодия показалась нам не лишенной своеобразной прелести.
Рано утром отправились в святилище Сиогама-дзиндзя поклониться местному божеству. Здешний правитель позаботился о том, чтобы святилище было восстановлено в прежнем виде, и оно радовало глаз толстыми столбами, ярко крашенными стропилами, высокой - в девять дзин - каменной лестницей, утреннее солнце играло на изгороди, покрытой алым лаком. Я исполнился благоговения: подумать только, сколь прекрасны обычаи нашей страны, что даже на самом краю глухой провинции, у самых пределов «Пыльного обиталища» чудесным образом пребывают божества! Перед алтарем - древний храмовый фонарь. На железной дверце написано: «Третий год Бундзи, дар Идзуми Сабуро». Перед глазами словно встает пятисотлетнее прошлое, и есть какая-то неизъяснимая прелесть в этом удивительном ощущении. Идзуми Сабуро - муж великой доблести, помнящий о своем долге, преданный и почтительный сын. Слава его достигла наших дней, и всякий сочтет за честь последовать его примеру. Истинно, как говаривали в старину: «Человек должен упорно продвигаться вперед по Пути, указанному Буддой, и исполнять свой долг. Слава же найдет его сама».
Солнце близилось к зениту. Наняв лодку, мы переправились на Максима - Сосновые острова. Проплыв около двух с небольшим ри, пристали к песчаному берегу Одзима.
О да, пусть давно уже истерты эти слова, но все же повторю их еще раз: Мацусима - воистину самое прекрасное место страны Фусан, и нам нечего стыдиться перед китайцами, имеющими озера Дун-тинху и Сиху. Море с юго-востока внедряется в сушу, образуя бухту длиной в три ри, приливы и отливы здесь не менее прекрасны, чем на реке Чжэцзян в Китае. Островов в заливе не перечесть - высокие устремляются к небу, низкие ползут по волнам. Некоторые громоздятся один на другой, соединяясь по два или по три, посмотришь налево - там-сям разбросаны отдельные островки, посмотришь направо - один за другим следуя, тянутся единой грядой. Вон тот островок взвалил другой на закорки, а вон еще один - прижимает соседний к груди - чем не отец с любимым сынком или дед с внуком? Ярко зеленеют сосны, ветки гнутся под порывами морского ветра, их причудливые изгибы как будто распрямляются сами. Эти необозримые дали столь прекрасны, что лишь нежной красавице их уподоблю. Не иначе все эти острова сотворил бог гор Ооямадзуми в далекие времена стремительно-быстрых богов. Это чудесное творение божественных сил, и какой человек дерзнул бы взять кисть и описать словами подобную красоту?
Взморье Одзима, продолжая сушу, выдается далеко в море. На взморье сохранились следы отдельной кельи наставника в дзен УНГО и его камень для медитаций. Кроме того, в тени сосен я заметил случайно человека, отвратившегося от мира, он, очевидно, живет тут же рядом в уединенной хижине из трав, над которой как раз поднимался дымок от сжигаемой хвои и сосновых шишек, и хотя неведомо было мне, что это за человек, чувство невольной приязни влекло меня к его хижине, а между тем, в морской глади отразился лунный лик, и дневной пейзаж сменился вечерним. Вернувшись к берегу, мы поискали себе жилье, и в конце концов устроились на ночлег в двухэтажном домике с большими открывающимися окнами, право, есть ли миг отраднее, чем тот, когда странник преклоняет наконец голову на случайное ложе среди ветров и туч!

О, Мацусима!
Займи же обличье у журавля
Сегодня, кукушка.

Сора

Замкнув уста, я пытался заснуть, но сон все не шел ко мне. Когда я покидал свою старую хижину, Содо сложил о Мацусима стихи. А Хара Антэки подарил мне японскую песню о Мацу-га урасима. Развязав свой дорожный мешок, я извлек оттуда и стихи, и песню - и провел в их обществе остаток ночи. Были в мешке еще и строфы Сампу и Дакуси.
На одиннадцатый день посетили монастырь Дзуйгандзи. Когда-то в старину, тридцать два правления тому назад, Макабэ-но Хэйсиро, удалившись от мира, уехал в Китай, вернувшись же, основал этот монастырь. Впоследствии, благодаря добродетелям и споспешествованиям наставника УНГО, была обновлена черепица семи молелен, засверкали золотом стены и алтарная утварь, возникли величественные храмы, прекрасные, словно воплощение Земли Вечного Блаженства. И сжала сердце тоска - а где же та давняя келья старца Кэмбуцу?
На двенадцатый день отправились в Хираидзуми, намереваясь посмотреть на известную сосну Сестринский зуб - Анэха-но мацу и мост Порванная нить - Одаэ-но хаси, но в этой местности прохожие редки, даже тропы ловцов фазанов да дровосеков трудно различимы, так что в конце концов мы сбились с пути и вышли к гавани, которую называют Иси-но маки. Вдали над морем виднелась гора Золотого цветка - Кинкадзан, та самая, о которой когда-то сказано было: «Цветок из золота расцвел чудесный...», - в заливе толпились сотни кораблей, на берегу теснились людские жилища, и дымок от очагов поднимался над крышами. Да, могли ли мы помыслить, что окажемся в таком месте! Стали искать дом для ночлега, но не нашлось ни одного человека, который согласился бы нас приютить. В конце концов пришлось заночевать в какой-то убогой хижине, когда же рассвело, снова двинулись по неведомым тропам. Мельком взглянув на Переправу Рукав Содэ-но ватари, Мискантовое Пастбище - Обути-но маки, Тростниковую Равнину - Мако-но-каяха-ра, пошли по длинной дамбе. Миновав унылое Длинное болото - Наганума, переночевали в местечке под названием Тоима и наконец достигли Хираидзуми. Всего же пройдено было более двадцати ри.
Великолепие трех поколений краткий миг, за который успеет свариться похлебка! Место, где некогда стояли главные ворота, мы обнаружили, не дойдя одного ри до Хираидзуми, Усадьба Хидэхира давно сравнялась с землей, о ней напоминает лишь возвышающийся среди полей и лугов холм, который когда-то имел название юра Золотого петуха - Кин-кэйдзан. Сначала мы поднялись к Высокому замку - Такадата, откуда нашим взорам открылась большая река, текущая с юга - Китакамигава. Другая река - Коромогава огибает замок Идзуми и под Высоким замком впадает в Китакамигава. Остатки усадьбы Ясухира находятся за заставой Коромогасэки, похоже, что она закрывала южные подступы к Хираидзуми, ограждая замок от нашествий разбойников. О да, отобрав преданнейших из преданных вассалов, Ёсицунэ укрылся с ними здесь, в Высоком замке, но миг славы так краток, все исчезает под буйными травами. «Страна распадается с каждым днем. // Но природа - она жива: //И горы стоят, и реки текут, // И буйно растет трава...» вспомнилось мне и, «присев на дорожную шляпу» я долго сидел, роняя слезы.

Летние травы.
Доблестных воинов сны
В них затерялись.

Цветы унохана -
Будто пряди седые Канэфусьг
Белеют в листве.
Сора

Начинается церемония «открытия святынь» двух храмов, о которой слухи давно уже волновали мое воображение. В Зале Сутр сохранились статуи трех военачальников, а в Зале Света находятся усыпальницы трех поколений и три образа будд. Семь сокровищ давно уже были бы разбросаны, драгоценные дверцы выломаны порывами ветра, позолоченные столбы сгнили бы от инея и снега, и в конце концов все развалилось бы и исчезло в буйных травах, когда 6 не окружили Залу со всех четырех сторон новыми стенами, и не покрыли бы все это черепичной крышей, дабы сберечь от ветра и дождя, так что стал он напоминанием об ушедших тысячелетиях.

Даже летние ливни
Его пощадили, не потускнел
Сияющий храм.

Устремляя мысленный взор свой далеко вперед к владениям рода Намбу, заночевали в селении Ива-дэ. Отсюда мы собираемся идти к Огуросаки и Мид-зу-но одзима, и далее - от горячих источников На-руго к заставе Ситомаэ, затем перейдем в провинцию Дэва. По этой дороге путники ходят редко, поэтому стражу мы показались подозрительными, но в конце концов нам удалось благополучно миновать заставу. Поднявшись на высокую гору, обнаружили, что день преклонился к вечеру, и, приметив неподалеку домик сторожа, попросились к нему на ночлег, течение трех дней лил дождь и бушевал ветер, ПОЭТОМУ вынуждены были оставаться в этих и горах.

Блохи и вши.
Лошадь мочится прямо
У изголовья.

Хозяин сказал нам, что отсюда в Дэва надо идти через высокие горы, где легко сбиться с пути, поэтому лучше всего нанять проводника. «Ну что ж, раз так» согласились мы и попросили подыскать нам кого-нибудь, в результате доблестный молодец с мечом на боку и с дубовым посохом в руке повел нас через горы. Мы шли за ним, одолеваемые тревожными мыслями: «Ну, уж сегодня-то непременно попадем в беду». Хозяин оказался совершенно нрав: в высоких горах, густо поросших лесом, не было слышно даже птичьих голосов, внизу под деревьями царила кромешная тьма, ветер взметывал клубы пыли и песка до самых туч, мы пробирались сквозь заросли мелкого бамбука, переправлялись через ручьи, карабкались по скалам, покрывались холодным потом, и в конце концов вышли к Могами-но сё. По словам нашего проводника, на этой дороге можно ждать любых неприятностей. «Большая удача, - радовался он, прощаясь с нами, - что мне удалось провести вас так, что с вами ничего не случилось». Его слова заставили нас содрогнуться, хотя все уже было позади.
В Обанадзава мы навестили человека, которого зовут Сэйфу. Он богат, но устремления у него вовсе не вульгарные. Сэйфу часто бывает в столице, и чувства странника хорошо ему знакомы, поэтому он задержал нас на несколько дней, делая все, чтобы мы забыли о тяготах долгого пути.

Окутан прохладой,
Как будто в своей постели
Разнежился.

Ползи же ко мне!
Где-то в саду под сторожкой
Стонет жаба

Кисточку для бровей
Вспомнил невольно, увидев
Цветок сафлора
Хозяин шелкопрядов
Как будто явился к нам
Из давних столетий.

Сора

На земле Ямагата есть горный монастырь, который называется Риссякудзи. Он основан великим учителем Дзикаку, здесь царит дух особой чистоты и покоя. Многие говорили нам, что на него нужно взглянуть хотя бы одним глазком, потому мы и решили пойти туда, невзирая на то, что пришлось вернуться на семь ри назад от Обанадзава. Солнце стояло еще довольно высоко. Договорившись о ночлеге в монашеской келье у подножья, поднялись к горной обители. Повсюду нагроможденье скал и утесов, на них стареют сосны и кипарисы, земля и древние камни лоснятся от мха, храмы на вершине закрыты, ни единый звук не нарушает тишины. Мы огибали обрывы, карабкались по камням, и когда взорам нашим открылась, наконец, священная обитель, душа исполнилась чистоты и покоя от этой красоты и умиротворяющей тишины.

Тишина.
Насквозь пронизаны скалы
Звоном цикад.

Собираясь далее плыть по реке Могами, мы пережидали непогоду в местечке под названием Оисида. Здесь когда-то были брошены в землю семена древнего искусства хаикаи, и люди стремятся душой к давним, незабываемым временам его расцвета, а потому, желая смягчить сердца, привыкшие петь под свист простой дудки, пытаются нащупать правильный путь, но блуждают, не зная, какую дорогу из двух предпочесть - новую или старую, человека же, который мог бы их направить, нет, - вот и пришлось нам оставить здесь один свиток нанизанных строф. Таким образом, наше изящное искусство достигло и этой отдаленной земли.
Река Могами берет начало в Митиноку, верхнее же ее течение в Ямагата. Есть на ней чрезвычайно опасные места, такие, к примеру, как Готэн или Ха-ябуса. Она протекает к северу от горы Итадзикияма и впадает в море Саката. Справа и слева нависают над рекой горы, вниз по теченью среди буйной зелени плывут лодки. Некоторые из них гружены рисом, наверное, именно их и называют «рисовые лодки» - инабунэ. Водопад Белая нить - Сираито - падает с высокой вершины, возникая то там, то здесь средь зеленой листвы, а на берегу стоит Обитель Бессмерт-Сэнниндо. По многоводной и бурливой реке плыть на лодке опасно.

Летние ливни
Вобрав, мчит свои воды
Река Могами.

На третий день шестого месяца поднялись на гору Хагуро. Сначала мы наведались к человеку по имени Дзуси Сакити, потом были приняты святейшим Эгаку, предстателем здешней обители. Он окружил нас трогательными заботами, поместив в уединенном храме Минамидани.
На четвертый день в келье святейшего Эгаку занимались нанизыванием строф.

Благодать!
Торный снег напоен ароматом
Южной долины,

На пятый день посетили святилище Временного обличья. Не знаю, при каком именно правлении жил его основатель, великий учитель Нодзё. В Установлениях годов Энги говорится о святилище УСЮсагояма. Возможно, при переписке знак «куро» - «черный» был заменен двумя похожими на него знаками «селение» и «яма» «гора». Или же, наоборот, в названии Усюкурояма пропустили второй знак «ею», и стали читать все слово как Хагуро. Что касается названия Дэва - Торчащие перья, то в «Описаниях земель», кажется, говорится о том, что оно дано этой провинции потому, что ее жители должны были платить дань птичьими перьями. Обитель на горе Хагуро, вместе с двумя другими на горе Гассан и горе Юдоно, входит в состав так называемого Трехгорья провинции Дэва и подчиняется Восточному монастырю Эйдзан, который находится в Эдо. Чистым и ярким светом здесь луна созерцания Небесной опоры, высоко поднят светильник Полноты-Мгновенности-Свободы, монашеским кельям нет числа, с усердием превеликим свершаются обряды, божественной милостью осененные приделы повергают людей в Благоговейный трепет. Бесконечно благоденствие священной обители, истинно, благословенной можно ее назвать.
На восьмой день поднялись на гору Гассан. В оплечьях из священных волокон, в веревочных наголовнях, ведомые человеком, которого называют здесь горным носильщиком, мы около восьми ри брели по крутым тропам сквозь тучи и туманы, вдыхая горный воздух, ступая по льду и снегу, в конце концов нам стало казаться, что мы вот-вот перейдем через облачную заставу и выйдем на дорогу небесных светил, когда же, с трудом переводя дух, закоченевшие от холода, мы добрались до вершины, солнце зашло, и на небо выплыла луна. Устроив себе ложе из мелкого бамбука-аса, а в изголовье положив тростник-сино, улеглись и принялись ждать рассвета. Когда вышло солнце, и рассеялись тучи, начали спускаться вниз к Юдоно.
Неподалеку от ущелья находится кузница. Кузнецы этих земель, избрав божественную воду для очистительных омовении, издавна ковали здесь мечи, позже они стали высекать на них слово «гас-сан», и под этим именем мечи стали известны всему миру. УЖ не закаливали ли их в знаменитом Драконьем Ключе? Душа устремляется к тем временам, когда жили Гань Цзян и Мое, и начинаешь понимать, на что способен человек, достигший подлинного мастерства на своем поприще. Когда, присев на камень, мы наслаждались непродолжительным отдыхом, то заметили, что на вишне, которая и была-то всего в три сяку высотой, наполовину раскрылись бутоны. Как трогательно, что эта поздняя вишня, занесенная снегом, не забыла о весне. Будто повеяло ароматом сливы, расцветшей в жаркий день. К тому же вспомнилась мне исполненная удивительной прелести песня настоятеля Гёсона, и душа исполнилась еще большего умиления. Правила здешней обители запрещают рассказывать другим о местных приметах. Поэтому больше я не стану ничего описывать и откладываю кисть. Вернувшись в келью, мы по просьбе почтенного настоятеля начертали на узких бумажных полосках-тандзаку строфы о своем паломничестве на Три горы.

Прохладно.
Зыбкий свет трехдневной луны
Над юрой Хагуро.

Гряда облаков
Вдруг распалась, явив очертания
Лунной юры.

Не узнает никто
О том, что промокли мои рукава
На горе Юдоно.

Гора Юдоно.
Бреду, по монетам ступая,
И слезы из глаз.

Сора

Покинув Хагуро, мы дошли до селения Цуругаока. где были приняты в доме одного воина из рода Нага-яма, имя его Дзюко. Там мы занимались сложением строф, в результате чего возник один свиток. До Цу-ругаока нас проводил Сакити. Оттуда на лодке спустились к гавани Саката, Ночевали в доме врача, который называет себя фугёку из Хижины над Пучиной.

От Знойной горы
До Ветреной бухты - повсюду
Вечерняя свежесть.

Знойный день
За собой увлекает в море
Река Могами.

Насладились всеми возможными пейзажами - и горными и морскими, наконец, настала пора истомить душу видами Кисаката. От гавани Саката двинулись к северо-востоку и прошли около десяти ри, переходя через горы, пробираясь вдоль моря по каменистым отмелям, увязая в песке, когда же солнце склонилось к горным вершинам, ветер взметнул вверх песок, брызнул туманный дождь и скрыл от взора гору Тёкай. Приходилось пробираться в темноте на ощупь, потому, решив, что раз уж эта местность так живописна во время дождя, то она будет тем более прекрасна, когда прояснится, мы зашли в одну из рыбацких хижин, дабы переждать там дождь.
Наутро небо расчистилось, ослепительно сияло солнце, поэтому мы сели в лодку и поплыли по заливу Кисаката. Первым делом мы направили лодку к острову Ноина, где отыскали следы уединенной хижины, под крышей которой он провел три года, затем вышли из лодки на противоположном берегу и оказались у старой вишни, хранившей память о Сайгё: ведь это здесь сложил он когда-то: «Плывут по цветам...» На берегу залива есть старинное погребение, говорят, что здесь была похоронена государыня Дзингу. Здешнюю обитель называют Канмандзюдзи. Так или иначе, я никогда не слышал, чтобы здесь изволили бывать высочайшие особы. Кто знает, что было на самом деле? Когда, устроившись в келье этой обители, мы подняли тростниковые шторы, перед нами как на ладони раскинулись все окрестные виды: на юге подпирает небо гора Тёкай, под нею в заливе еще одна - ее отражение. На западе дорога, теряющаяся в туманной дали, ведет к заставе Муямуя, на востоке виднеется дамба, по которой пролегает путь в далекие края Акита, на северном берегу, там, куда докатываются морские волны, находится место, которое называют Сиогоси - Перекат. Весь залив и вдоль и поперек - не более одного ри, он напоминает Мацусима, но все же есть между ними и различие. Мацусима словно улыбается, Кисаката же словно хмурится. Есть в этой бухте что-то грустное и печальное, кажется, она чем-то удручена и пребывает в дурном расположении духа.

Кисаката.
Фигурка Си Ши под дождем.
Акация - нэму...

Сиогоси.
Ноги промокли у журавлей.
Морская прохлада.

Праздник в святилище:

Кисаката.
Какими яствами чествуют здесь
Местных богов?

Сора
Рыбачья хижина.
На ставню присяду на миг
Вечерняя свежесть.

Тэйдзи, Торговец из Мино

Увидев гнездо скопы на утесе у моря:

«Не удастся волне...»
И они верной клятвой связаны -
Скопы в гнезде.

Удрученные мыслью о предстоящей разлуке, еще на несколько дней задержались в Саката. Впереди теряется в облаках путь к северным землям, мысли о чужедальней дороге болью отзываются в душе, да и понятно: говорят, что до замка Ката сто тридцать ри. Перейдя через заставу Нудзу, мы вступили в провинцию Эгиго и далее шли до заставы Итибури, за которой начинается земля Эттю. За эти девять дней жара и сырость изнурили мой дух, и, занедужив, я ничего не записывал.

Седьмая луна.
Ночь шестая, но небо
Такое прекрасное!

Бурное море.
До острова Садо раскинулась
Небесная река.

Сегодня мы миновали самые труднопроходимые места Северных земель: Оясирадзу - «Не оглядываясь на отца», Косирадзу - «Не оглядываясь на сына», Инумодори - «Собаки бегут назад», и Комагаэси - «Лошадь поворачивает вспять» - и совершенно выбились из сил, поэтому, добравшись до постоялого двора, я тут же устроил себе ложе и лег, однако заснуть мне не удалось: рядом, в соседней комнате, которая была ближе к веранде, разговаривали две молодые женщины. Иногда доносился и голос пожилого мужчины, который им что-то рассказывал. Прислушавшись, я понял, что мои соседки - веселые женщины из местечка под названием Ниигата провинции Этиго. Судя по всему, они шли на поклонение в святилище Исэ, мужчина же, проводив их до этой заставы, завтра должен был возвращаться обратно, и они писали письма и давали ему всякие пустяковые поручения. Женщины сетовали на свою горестную участь, сокрушались, что осуждены вечно скитаться по берегам морским, о которые «бьют белопенные волны», влачить нищенское существование в мире, где они, что «дитя рыбака...», печалились, что так горестна и зыбка жизнь, бросающая их от одного случайного обета к другому и обрекающая на беспросветное будущее... Прислушиваясь к их голосам, я постепенно погрузился в сон, а наутро, когда мы готовы были двинуться дальше, они, проливая слезы, принялись просить нас: «Неведомо, что ждет нас впереди, дорога опасна, а мы чувствуем себя совсем беспомощными, позвольте нам незаметно следовать за вами. Явите же милосердие, вашему платью сообразное, поддержите нас на этом нелегком пути». Нельзя было не пожалеть их, но разве могли мы ответить согласием? «К сожалению, нам часто приходится задерживаться в разных местах, - ответили мы. - Вам лучше идти одним, следуя примеру других людей. Светлые боги непременно уберегут вас и помогут избежать несчастий». С этими словами мы вышли за ворота, но долго еще печаль омрачала мою душу.

Под кровом одним
С прелестницами ночлег -
Цветы и луна.

Так я сказал Сора, и он записал это стихотворение.
Кажется, место это называлось Сорок восемь протоков Куробэ - переправившись через множество бесконечных речушек, мы вышли к заливу Наго. Подумав, что неплохо было бы посмотреть на глицинии Тако, - правда, сейчас не весна, но ведь и в эти первые осенние дни они должны быть по-своему хороши, мы спросили дорогу у местных жителей, и услышали вот что: «Пройдете около пяти ри вдоль побережья, потом подойдете к подножию вон той горы. Только вот место там дикое, есть несколько рыбачьих лачуг, но вряд ли кто-нибудь согласится приютить вас даже на одну краткую, как коленце бамбука, ночь». Напуганные такими словами, мы отправились в Кага.

Рис молодой.
Бредем сквозь его аромат.
Справа море Арисо.

Мы перевалили через гору Унохана, миновали долину Курикара-га-тани и на пятый день середины Седьмой луны пришли в Канадзава, Тут живет один человек, по имени Касё, он купец и часто бывает в Осака. Заночевали вместе на его постоялом дворе.
Человек, называвший себя Иссё, любил хайкай, слава его незаметно распространилась по миру, и многие знали его, но прошлой зимой он безвременно покинул этот мир, и теперь его старший брат решил почтить его память. По этому случаю я сложил:

Дрогнет даже могила
Мой рыдающий голос над ней
Ветром осенним...

Будучи приглашенными в одну травяную хижину:

Осенняя свежесть.
Пусть каждый себе очистит
Тыкву иль баклажан.

Сложил в пути:

Огненно-красное
Солнце - будто еще не подул
Осенний ветер...

В местечке, которое зовется Сосенки - Комацу...

Милое имя!
По Сосенкам ветер гуляет, волнуя
Кусты хаги, метелки мисканта.

Посетили святилище Тада. Здесь хранится шлем Санэмори278 и кусок парчи от его платья. Кажется, и шлем, и платье он получил от князя Ёситомо в те давние времена, когда служил роду Минамото. Он и в самом деле был незаурядным воином. Шлем от козырька до боковых отворотов «фукикаэси» украшен резьбой - орнаментом из хризантем и заморских трав и инкрустирован золотом, нашлемник «голова дракона» украшен двумя изогнутыми рогами - «кувагата». В летописи святилища ярко, во всех подробностях рассказывается о событиях того времени: о том, как после гибели Санэмори в Кисо Ёсинака вместе с молебной запиской передал этот шлем святилищу, как появился здесь его гонец, Хигу-ти Дзиро279.

Жестока судьба!
Под славным шлемом сегодня
Ютится кузнечик.

Шагая по дороге к горячим источникам Яманака, мы все время имели за спиной вершину Белого корня Сиранэ-га такэ. Слева у подножия гор расположен храм Каннон. Известно, что, после того как государь-инок Кадзан совершил паломничество по Тридцати трем обителям, он установил здесь изображение Великомилосердной заступницы, Великой печальницы, и назвал это место Ната. Скорее всего, он взял по первому слогу от названий Нати и Танигуми. Среди причудливых каменных глыб растут старые сосны, на вершине утеса стоит небольшая крытая мискантом молельня - да, место это и в самом деле замечательное.

Камней Исиям
Белее этот студеный
Осенний ветер.

Окунулись в горячий источник. Говорят, что по своему живительному действию здешние источники почти не уступают источникам Ариакэ.

Яманака.
Хризантем и не трону - запах
Горячих ключей.

Здешнего хозяина зовут Кумэносукэ, он совсем еще ребенок. Его отец очень любил хайкай, настолько, что приехавший сюда однажды совсем еще молодой Тэй-сицу почувствовал себя посрамленным его мастерством и, вернувшись в столицу, поступил в ученики к Тэйтоку, после чего слава о нем распространилась по миру. Говорят, что, став знаменитым, Тэйсицу никогда не брал с этой деревни плату за исправление строф. Но все это - преданья далекой старины.
Сора страдал от болей в желудке, а поскольку один из его родственников жил в провинции Исэ, в местечке Нагасима, то он решил, расставшись со мной, идти прямо туда. На прощанье он оставил мне такие строки:

Пускай где-то в пути
Упаду и больше не встану
Эти хаги со мной...

Сора

Велика печаль того, кто уходит, велика досада того, кто остается, словно одинокие утки блуждают в облаках. Я тоже сложил:

Сегодня сотру
Имя твое, на шляпу
Ляжет роса. 287

Остановился на ночлег в обители Дзэнсёдзи, за пределами селения Дайсёдзи. Это все еще земля Кага. Сора тоже ночевал здесь прошлой ночью, вот что он мне оставил:

Ночь напролет
Слушаю: ветер осенний шумит
За домом в горах.

Разлуке нашей всего одна ночь, а кажется, что между нами тысяча ри. Устроившись на ночлег в общей келье, я тоже прислушивался к шуму осеннего ветра, но вот небо посветлело, и послышались светлые голоса читающих сутру, скоро донеслись звуки била, и я пошел в трапезную. Сегодня я должен идти в Этидзэн, а потому спешил пораньше спуститься в сад, но молодые монахи, с бумагой и тушечницей, гурьбой следовали за мной по пятам до самого низа лестницы. В этот миг с ивы в саду осыпались листья, и я торопливо написал, уже в сандалиях:

Двор подметя
Шагнул за ворота, но ива у храма
Уронила листву.

Подойдя к границе Этидзэн, я сел в лодку в бухте Ёсидзаки и, оттолкнувшись шестом, поплыл к Сосне на Перекате - Сиогоси-но мацу.

Ночь напролет
Буря волны вздымает.
И лунный свет
Стекает
капля за каплею
С веток сосны Сиогоси.

Сайге

Одной этой песней исчерпана красота многих видов. Добавлять к ней еще хоть слово - все равно, что отращивать ненужный палец.
Со старцем из монастыря Тэнрюдзи в Маруоке меня связывало давнее знакомство, поэтому я решил навестить его. Кроме того, некто Хокуси из Канадзавы, намереваясь проводить меня, дошел вместе со мной как раз до этого места. В пути он не пропускал ни одного живописного вида, размышлял обо всем увиденном и время от времени делился со мной своими прекрасными замыслами. Теперь же пришла пора прощаться, и я сказал:

Исписанную
Бумагу срываю с веера.
Печаль расставанья.

Пройдя пятьдесят те по горной тропе, посетил монастырь Эйхэйдзи. Это обитель учителя Догэна. Наверное, он руководился самыми благородными побуждениями, оставляя память о себе здесь, в далеких горах, на расстоянии тысячи ри от столицы.
Фукуи в трех ри отсюда, поэтому после ужина снова двинулся в путь, но в наступающих сумерках продвигался весьма неуверенно. В Фукуи живет старик-отшельник по имени Тосай. Однажды, не помню точно в каком году, он приехал в Эдо нарочно, чтобы навестить меня. Было это давно, лет десять с лишним тому назад. Стал я расспрашивать о нем: очень ли одряхлел, да и жив ли вообще, и мне сказали, что он в добром здравии, и указали место, где он живет. Свернув в сторону от шумных городских улиц, я подошел к бедной хижине: по стенам вились стебли «вечернего лика» и луффы, «петушиные гребни» и кусты кохии прятали от взора калитку. «Да, это здесь», - подумав, я постучал в дверь, и на стук вышла какая-то невзрачная женщина. «Откуда изволит пожаловать почтенный монах? - спросила она. - Хозяин ушел к одному человеку, живущему по соседству. Коли есть у вас какое дело, вы можете найти его там». Было ясно, что это жена Тосая. Домик же был таков, какие описывают в старинных повестях. В конце концов, мне удалось разыскать старца, и я провел в его доме две ночи, затем продолжил свои путь, рассчитывая полюбоваться полной луной в гавани Цуруга. Тосай пожелал сопровождать меня и, забавно подоткнув подол своего платья, бодро двинулся вперед, показывая мне дорогу.
Скоро вершина Белого корня - Сиранэ-га такэ исчезла из виду и впереди показалась вершина Хина-га такэ. Перешли через мост Асамудзу, и вот он - тростник у залива, уже весь в метелках. Миновали Соловьиную заставу - Угуису-но сэки, прошли через перевал Юноо, послушали первые крики гусей в горах Каэруяма у замка Хиути и, на четырнадцатый день к вечеру добравшись до гавани Цуруга, позаботились о ночлеге. В ту ночь луна была особенно яркой. «Наверное, и завтра ночью будет так же», - предположил я, но хозяин ответил: «В наших северных краях трудно предугадать, какова будет следующая ночь ясная или пасмурная», и угостил нас вином, после чего мы отправились поклониться святилищу Кэи. Там находится усыпальница государя Тюай. Благоговейный трепет охватывает при виде древних храмовых стен, лунный свет льется сквозь ветви сосен, и белый песок перед святилищем сверкает, словно покрытый инеем. «Давным-давно Второй патриарх, преподобный Таа, дать изволив вели кий обет, собственноручно скосил траву вокруг святилища, принес камни и песок, высушил болота, избавив таким образом приходящих сюда паломников от дорожных невзгод. Так и повелось с тех пор приносить к святилищу белый песок. Это называется «принос песка"», вот что рассказал мне хозяин постоялого двора.

Блики светлой луны
На песке, принесенном сюда
Святыми отцами.

На пятнадцатый день, как и предсказывал хозяин, пошел дождь.

Полнолуние.
Но погода на севере
Так переменчива.

На шестнадцатый день небо прояснилось, и, решив набрать пурпуровых ракушек, мы сели в лодку и направили ее к Цветному побережью - Иро-но хама. Если плыть по морю, то это в семи ри от Цуруга. Человек, которого звали Тэнъя, любезно позаботился о том, чтобы подготовили коробки с едой и бамбуковые сосуды с вином, приказал множеству слуг сопровождать нас, и, влекомые попутным ветром, мы добрались в мгновение ока. На побережье среди редких рыбацких хижин одиноко стоит храм Хоккэдэра. Там мы выпили чаю, подогрели сакэ, и это помогло справиться с тоской, которую навевали наступающие сумерки.

Как же тоскливо!
Этот залив не уступит и Сума
Осенней порой.

Отхлынет волна
Вперемешку с ракушками - сор
Из лепестков хаги.

Я попросил Тосая записать все, что произошло в тот день, записи эти мы оставили в храме.
Роцу встретил меня в Цуруга, чтобы вместе идти в Мино. Наняв лошадей, мы добрались до Оогаки, где встретились с пришедшим из Исэ Сора, а скоро, подгоняя коня, появился Эцудзин, и мы собрались в доме у Дзёко. И днем и ночью навещали меня старинные друзья: Дзэнсэн, отец и сын Кэйко и многие другие. У меня возникло чувство, будто я вижу людей, которые, давно покинув этот мир, возродились в ином обличье, отчего было и радостно, и немного грустно. Дорожная усталость еще не покинула меня, но поскольку шел уже шестой день Долгой луны, я снова сел в лодку, надеясь успеть поклониться святыням Исэ.

На две половинки
Заспалась ракушка. В Футами
Уходит осень.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

И пресно-сухое и сочно-яркое, и могучее и эфемерное многое прошло перед взором учителя, когда путешествовал он по северным тропам: беспечно пускаясь в путь, восторженно хлопал п ладоши, опуская голову на изголовье, запечатлевал увиденное в душе. Иногда надевал плащ и шел вперед, влекомый духом странствий, иногда, присев у дороги, наслаждался прекрасным видом. И так, сотней разных чувств обуреваем, русалочьим жемчугом слез смачивал кисть. И это все - странствия, это вместилище дарований! Жаль одного - что оказался человек этот слишком слаб и что прибавилось у него в бровях седины.

Написал Сорю,
начало лета Седьмого
года Гэнроку (1694)



ДНЕВНИК ИЗ САГА


Четвертый год Гэнроку, год Овцы, стихия металла, 18-й день месяца Заща
Бродя по Сага, навестил Кёрая в его хижине Опадающей хурмы - Ракусися. Со мной был и Бонтё, но когда смерклось, он вернулся в столицу. Я же остался, ибо таково было желание хозяина, нарочно обновившего сёдзи, очистившего сад от зарослей хмеля и предоставившего мне для ночлега уголок в своей хижине. Он поставил в мою комнату столик, положил тушечницу, разместил рядом сундучок для книг, в котором я нашел собрание произведений господина Бо, Императорскую антологию «От одного поэта по одному стихотворению», «Повесть о передаче мира», «Повесть о Гэндзи», «Дневник из Тоса», Собрание «Сосновая хвоя», приготовил пятиярусную шкатулку из расписного китайского лака, наполненную разными сладостями, и присовокупил к ней кувшинчик отменного сакэ и чарку. Постельные принадлежности, равно как и кое-какую немудреную снедь, я привез с собой из столицы, а потому всего у меня оказалось вдоволь. И вот, позабыв всегдашней своей нищете, наслаждаюсь чистотой и покоем.
19-й день
Примерно в середине часа Лошади отправился в храм Ринсэндзи. Перед ним течет река Ои, справа высится гора Арасияма, еще правее - селение Мацуо. На дороге - толпы паломников: одни спешат к храму поклониться бодхисаттве Кокудзо, другие бредут обратно. В бамбуковой чаще в Мацуо есть место, которое зовут усадьбой Кого. Впрочем, таких мест в Верхнем и Нижнем Сага - три, и как сказать, какое из них настоящее? Поскольку рядом находится мост Придержи Коня - Комато-мэ-нр хаси, у которого якобы осадил своего коня Накакуни, то почему бы не предположить, что это было именно здесь? Могила же находится в бамбуковой роще неподалеку от Трех Чайных домиков. Рядом - вишня, ее посадили нарочно для того, чтобы заметить место. Да, даже тот, кто по милости благодетеля спит на ложе из парчи или узорчатого шелка, в конце концов, становится сором и пылью в бамбуковой чаще. Как тут не вспомнить былые дни, когда зеленели ивы в деревне Чжаоцзюнь и цвели цветы у усыпальницы феи с горы Ушань?

Печально!
Каждый станет ростком бамбука - таков
Удел человека.

Гора Бурь - Араси.
В бамбуковой чаще ветер
Тропу проложил.

Когда солнце стало клониться к западу, вернулся в Хижину Опадающей хурмы. Из столицы приехал Бонтё. Кёрай уехал в столицу. Легли спать.
20-й день
Пришла монахиня Уко, она хочет посмотреть на праздник в северном Сага.
Из столицы вернулся Кёрай. Прочел строки, которые сочинил по дороге сюда:

Друг друга тузят
Мальчишки им точно по росту
Поле пшеницы

Хижина Осыпающейся хурмы не обновлялась с тех пор, как была построена при прежнем хозяине, и кое-что уже обветшало. И все же нынешнее печальное запустение трогает душу куда больше, чем былое благополучие. Покрытые резьбой балки и расписные стены искорежены ветрами, пропитаны влагой дождей, причудливых форм камни и диковинных очертаний сосны исчезли под разросшимся хмелем, но перед бамбуковым настилом галереи благоухает покрытое цветами мандариновое деревце юдзу:

Цветы мандарина.
О прошлом, верно, тоскует
Зала для трапез...

Кукушка.
Проникает в чащу бамбуковую
Лунная ночь.
 

Seryck

Ословед
Монахиня УКО

Я снова приду.
К тому дню подрумяньте ягоды,
Горы Сага.

Жена старшего брата Кёрая прислала нам сладости и разные коренья. Сегодня ночью супруги Бонте остались ночевать, так что под одним москитным пологом пришлось лечь впятером - голова к голове, спать в такой тесноте было трудно, и едва перевалило за полночь, все поднялись и, вытащив приготовленные на следующий день сладости и чарки, оставшееся до рассвета время скоротали в беседе. Как-то прошлым летом мы заночевали в доме Бонте и оказалось, что под одним пологом, покрывавшим площадь в два дзе, собрались люди из четырех провинции. Вспомнив теперь сложенные в тот раз строки: «В четырех головах - разные мысли // И сновидений // Четыре вида» - мы развеселились. Когда рассвело, УКО и Бонтё вернулись в столицу. Кёрай же остался.
21-й день
Вчера ночью не спал, настроение скверное, да и погода - не то что вчера: небо хмурится с самого утра, временами принимается идти дождь, поэтому весь день провел в постели. Когда смерклось, Кёрай ушел в столицу. Вечер скоротал в одиночестве, а поскольку целый день лежал, то ночью не смог заснуть, и истомленный бессонницей, извлек свои старые записи, сделанные еще в Призрачной обители, и принялся их переписывать набело.
22-й день
С утра шел дождь. Сегодня никто не приходил, от скуки записывал всякие пустяки, просто так, чтоб развлечься. Вот кое-что из записанного:
Душой соблюдающего траур владеет печаль, душой пьющего вино владеет радость. Когда преподобный Сайге сложил: «Тишина и покой. //И когда б не они...»3 , его душой владели тишина и покой. Еще он сложил:

В горную келью
Кого ты еще зовешь,
Зовущая птица,
Ведь я собирался здесь
В одиночестве жить...

Нет ничего более приятного, чем жить в одиночестве. Отшельник Тесе говаривал: «Ежели гость обретает полдня покоя, хозяин теряет полдня покоя». Содо всегда восхищается этими его словами. Я тоже сложил как-то, когда в одиночестве жил в одном монастыре:

Тягостно жить,
Подари мне покой одиночества,
Кукушка,

К вечеру пришел посланец с письмами от Кёрая. Оказывается, в столицу из Эдо вернулся Отокуни и привез с собой множество писем от моих старинных друзей и учеников. Меж ними было и письмо Кёкусуя, в котором тот писал, что навестил оставленную мною Банановую хижину и встретился с Соха.

Кто-то в прежние дни
Мыл здесь кастрюли. Цветут
фиалки в траве.

Еще он писал:
Мое жилище длиной примерно в два лука, рядом не видно никакой зелени, кроме одного-единственного клена.

Коричневеют
Почки на клене, но и им
Красоваться лишь миг.

А вот что написал Рансэцу:

Вараби.
Выбираю из сора бережно
Расточки дзэммай.

Меняют прислугу
И все ребятишки в доме
Сегодня грустят.

В остальных письмах было много трогательного, милого и только.
23-й день

Хлопнешь в ладоши -
Эхо, за ним на светлеющем небе
Круг летней луны...

Ростки бамбука.
Так было весело их рисовать
В детские годы.


Жаворонок
Льет слезы на землю. В поле
Румянятся злаки.

День ото дня.
Все румяней колосья. В небе
Жаворонок поет.

Бесталанный,
Носом клюю. Пискотня
Надоедной пищухи.

На тему «Хижина опадающей хурмы»:

Бонтё

И поле фасоли,
И этот сарай дровяной
Равно знамениты.

К вечеру из столицы вернулся Кёрай.
Письмо от Сёбо из Дзэдзэ.
Письмо от Сёхаку из Оцу.
Пришел Бонтё. Потом появился Сэнна настоятель храма Хомпукудзи в Катата, он пришел нас навестить и остался ночевать.
Бонтё ушел в столицу.
25-й день
Сэнна ушел в Оцу.
Нас навестили фумикуни и Дзёсо
На тему «Хижина Опадающей хурмы»:

Дзёсо

В Сага, в горной глуши мой одинокий приют.
Лишь птицы и звери со мною живут по
соседству.
Буйные травы заглушили тропинки в саду.
Грубому жителю гор теперь я подобен,
На ветках хурмы сегодня уже не висят
Огненно-красные яйца драконьи.
Зеленеет листва - но что может быть лучше
Для понимания темы, для упражнений в письме?

Посетив могилу Кого:

Дзёсо

Обиду горькую лелея в сердце
Оставила ты тайные покои.
Льет в келью свет осенняя луна
Тоскливо завывает горный ветер.
Здесь отыскал тебя когда-то Накакуни,
Влекомый нежным струн звучаньем.
И где теперь искать твою могилу,
Затерянную в зарослях бамбука.

Едва проросла,
И уже - два крепких листочка.
Косточка хурмы.

Фумикуни

Сложено в пути:

Кукует кукушка,
А вместо слив или вишен
Дерево эноки.

Стихи Хуан Шаньгу о его чувствах:

Затворив ворота, сочиняет стихи Чэнь Угри,
Принимая гостей, играет стихами Цинь Шаою.

Пришел Отокуни, беседовали с ним об Эдо. А также забавлялись, нанизывая строфы - сколько успеется за то время, пока не сгорят пять бу свечи. Вот некоторые из них:

Полумонах.
Горшочек с целебной мазью
За пазухой припасен.
Перевал Усуи разумнее
Переезжать верхом.

Кикаку

Корзинка с едой у пояса,
Сводит с ума луна.

После урагана
Единственную лачугу
Ссыльному уступлю.

Торы Уцу.
Попрошу у хозяйки постель
И на покой.

За обман попеняв, прощаю -
Постный сегодня день.

Кикаку

Примерно в стражу Обезьяны поднялся ветер, хлынул дождь, разразилась небывалая, с градом, гроза. Градины огромные, каждая весом в три моммэ. Град обыкновенно бывает, когда Дракон пролетает по небу. Большие градины персик, маленькие величиной с мелкий каштан.
26-й день

Едва проросла,
И уже - два крепких листочка.
Косточка хурмы.

Фумикуни

По огородам разбросан сор -
белеют цветы унохана.

Басе

Улитка
С таким беспомощным видом
Рожками трясет.

Кёрай

Пока люди черпают воду,
Бадья терпеливо ждет.

Дзёсо

На рассвете
Скороход - в третий раз за месяц -
Отправляется в путь.

Отокуни

27-й день
Никто не приходил, обрели целый день покоя.
28-й день
Во сне беседовал с Тококу, проснулся в слезах. Сны возникают, когда душа входит в соприкосновение с чем-либо. Когда исчерпано начало ин, снится огонь. Когда слабеет ё, снится вода. Говорят, что если тебя клюнет летящая птица, приснится полет. Если ляжешь на свой пояс, приснится змея. И «Записки во сне»339, и «Государство Хуайаньго», и «Сон Чжуан-цзы о бабочке» - основаны на вполне разумных причинах, и нет в них ничего удивительного. Мои сны - это не сны великого Конфуция. Когда целый день чувства в смятении и мысли в разброде - то и в ночных снах, естественно, преобладает начало ин. То, что приснилось мне, пожалуй, можно назвать сном, «вызванным мыслями». Тококу, добросердечием своим известный, вместе со мной шел до моего родного края Ие, ночами мы спали на одном ложе, делили дорожные тяготы, он помогал мне во всем и около ста дней неотлучно, как тень, следовал за мной. Иногда он шутил, иногда печалился, его добрый нрав трогал меня до глубины души, и разве мог я его забыть. Проснувшись, я снова выжимаю мокрые от слез рукава.
29-й день
Читаем стихи, посвященные Высокому замку - Такадати в Осю из «Императорской антологии Ста поэтов».
30-й день

Высокий замок вздымается к небу, звезды шлемам подобны
Река Коромогава несет свои воды к морю, месяц подобен
луку.

Эти стихи совершенно не передают красоты окрестностей Такадати.
Наверное, и древним поэтам не удавалось сложить ничего достойного о том месте, где они не бывали.
1-й день 5-й луны
Пожаловал Рию из Хирата, из храма Мэйсёдзи.
Принесли письма от Сёхаку и Сэнна.

Весь в каплях росы -
Случайно остался несъеденным
Росток бамбука.

Рию

Вот и летний халат
Стал телу привычен.
Четвертый месяц.

Сёхаку

Прощаясь:

Наконец-то
Пятой луны дождались -
С гостинцами зять

Сёхаку

2-й день
Пришел Сора, рассказал, как любовался цветами Ёсино и ходил паломником в Кумано. Беседовали о старых друзьях из Эдо, об учениках, о том о сем.

Тропы Кумано.
Бредешь все дальше, и вдруг
Летнее море.

Сора

Оминэ.
Вот и самое сердце Ёсино,
Но цветы отговели.

В лучах вечернего солнца спустили лодки на реку Ои и вдоль горы Арасияма поплыли вверх к стремнине Тонасэ. Пошел дождь, да и смерклось, поэтому вернулись.
1-й 3-й день
Дождь, начавшийся прошлой ночью, все не перестает, он лил весь день и всю ночь. Снова говорили об Эдо и прочем, пока не рассвело.
1-й 4-й день
Утомленный ночным бдением, весь день лежал. Днем дождь прекратился.
Завтра покидаю Хижину Опадающей хурмы. Опечаленный скорой разлукой, долго бродил по дому, обошел весь - от самых дальних помещений до входа.

Летние ливни
Здесь прежде висел картинка -
След на стене.

1691
 
Сверху